Она обернулась к Адаму, намереваясь пробормотать извинения и просить дозволения удалиться, прежде чем сбежать. Но его и след простыл. В своем смятении она не услышала, как он ушел. Он не проронил ни слова на прощание.

Горло сжало от немого крика. Отчаянно не желая позорить себя перед слугами, которые то и дело сновали возле замка, и понимая, что не успеет добежать до своей комнаты — ей все еще было трудно ее найти, — Персефона бросилась прочь. Она бежала так быстро, как только позволяли ноги, сквозь разрыв в живой изгороди, в самую глубь парадных садов.

Она петляла по тропинкам, пока дыхание не перехватило, а силы не иссякли. В укромном уголке, среди кустов, которые весной наверняка будут усыпаны цветами, она нашла небольшую каменную скамью. Персефона опустилась на неё, закрыла лицо руками и сделала то, чего не позволяла себе со дня смерти матери. Она зарыдала так горько и неистово, словно сердце её действительно готово было разорваться в груди.

***

Очнувшись, Персефона в первое мгновение не могла понять, где находится. Она заставила себя открыть глаза, хотя их немилосердно жгло. Каменную скамью, на которой она лежала, свернувшись калачиком, окружали живые изгороди и густые заросли. Было зябко.

Обрывки воспоминаний вихрем пронеслись в её затуманенном сознании, восстанавливая события утра. Семья уехала. Она в отчаянии искала прибежища в саду.

«Должно быть, я уснула», — подумала Персефона. Когда она начала выпрямляться, суставы отозвались протестующей болью. Ей отчаянно хотелось снова закрыть глаза, они ныли и пульсировали, как и голова. Она совсем забыла, каким изнуряющим может быть состояние после долгого и бурного плача.

Персефона глубоко вздохнула, обхватив себя руками, чтобы унять дрожь: легкий холод пробирался даже сквозь пелиссу. Должно быть, она устала куда сильнее, чем полагала, раз сумела уснуть на каменной скамье. Впрочем, в последнее время ей редко удавалось выспаться, а прошлая ночь и вовсе выдалась бессонной.

Она ждала Адама — ведь это была их брачная ночь. Час шел за часом, но он так и не явился. Не зашел даже для того, чтобы просто пожелать ей доброй ночи. Она надеялась, что он хотя бы на это найдет в себе силы.

Персефона просидела в своей спальне до тех пор, пока часы не пробили час ночи. Из-под двери, ведущей в спальню Адама, пробивался мерцающий свет. И всё же она ждала. В конце концов свет погас, и в доме воцарилась тишина. Сидя у окна, она не сводила взгляда с его двери. Когда часы пробили два, она наконец легла в постель, чувствуя себя совершенно отвергнутой и бесконечно одинокой.

— Ты не из тех, кто сдается, Персефона Ифигения Ла... Бойс, — строго сказала она себе. — Для этого просто нужно время. Расправив плечи, Персефона поднялась, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в висках. — И больше никаких слез, — приказала она своему отражению в мыслях.

В своей семье Персефона всегда была неисправимой оптимисткой. С ранних лет она верила, что в любой беде есть проблеск надежды. Они потеряли мать, но обрели Артемиду. Братья ушли в море, но стали сильными и уверенными в себе — куда более, чем если бы остались дома. Она вышла замуж за совершенного незнакомца, который, казалось, и знать её не желал, но... но... Но, как она сурово напомнила себе, теперь у неё был собственный дом и надежда, что со временем Адам станет ей хотя бы другом, а быть может — когда-нибудь — и добрым мужем.

Поднявшись с тем достоинством, какое только позволяли затекшие конечности, Персефона отряхнула юбки, с горечью заметив, в какой беспорядок пришел её наряд. Она укоризненно покачала головой:

— И я еще удивляюсь, почему муж не ищет моего общества.

Немного больше внимания к своему облику и попытка стать привлекательной явно не могли повредить делу.

Персефона двинулась по садовой тропе, сосредоточенно развивая эту мысль. Что еще она могла предпринять, чтобы изменить положение? Ей никогда не узнать Адама, если они не будут разговаривать. Сам он явно не спешил делать первый шаг. Персефона никогда не отличалась излишней смелостью, но она по крайней мере знала, как поддержать беседу.

Спустя несколько минут блужданий и пары неверных поворотов, Персефона наконец добралась до входа в сад. Оказалось, она проспала дольше, чем думала. Небо уже подернулось сумерками, а воздух стал ощутимо холоднее.

Сгорая от стыда за свой помятый вид, Персефона поднялась по каменным ступеням к парадным дверям замка Фалстоун. Дверь распахнулась еще до того, как она успела постучать.

— Ваша Светлость, — произнес дворецкий Бартон. Его лицо не выразило ни малейшей тени удивления при виде её облика.

— Благодарю вас, Бартон, — ответила Персефона со слабой улыбкой. Сил на любезности почти не осталось.

Она пересекла просторный вестибюль, всё еще подавленная его величием.

«Мне никогда не стать здесь своей», — уныло подумала она.

Куда делась та решительная герцогиня, которой она вообразила себя в саду? Усталость, казалось, лишила её всякой воли. Голова пульсировала при каждом шаге, глаза снова жгло, а ноги подкашивались.

Персефона начала подниматься по широкой лестнице, мечтая лишь о том, чтобы прилечь хотя бы на несколько минут. На площадке второго этажа она столкнулась лицом к лицу с матерью Адама.

— Добрый ве... — приветствие вдовствующей герцогини оборвалось на полуслове. — Хорошо ли ты себя чувствуешь, дитя мое?

— Я лишь немного утомилась.

— Разумеется, — с сочувствием отозвалась та. — Вчерашний день был долгим и утомительным.

Персефона кивнула.

— Не беспокойся об ужине, дорогая, — распорядилась вдовствующая герцогиня. — Я велю прислать поднос в твою комнату. Отдыхай.

— Благодарю вас.

Со слабой улыбкой она прошла мимо свекрови. Ей пришлось лишь раз ошибиться дверью, прежде чем она нашла свою комнату. Она даже не стала звонить горничной, чтобы та помогла ей раздеться, а просто упала на кровать прямо в платье.

Слезы снова подступили к глазам, но Персефона заставила их отступить. С неё довольно. Она выплакала всё. Отдохнув за ночь, она найдет в себе силы встретить будущее.

6.

— Я же велел тебе собирать вещи и проваливать, — проворчал Адам, когда Гарри неспешной походкой вошел в кабинет.

— Ты также обещал сегодня вызвать меня на дуэль, — парировал Гарри. — Но так и не вызвал. Я всегда знал, что ты меня боишься.

— Я решил, что пристрелю тебя прямо в постели. — Адам уставился на стеклянные двери, ведущие в сад, хотя в этой почти безлунной ночи разглядеть что-либо было трудно. — Ступай спать и дай мне спокойно зарядить пистолеты.

— Твоя матушка обмолвилась, что новая герцогиня сегодня вечером плохо себя чувствует, — Гарри, как обычно, был совершенно нечувствителен к угрозам. — Есть соображения, что именно она имела в виду?

Он явно полагал, что Адам знает точный ответ. И Адам действительно догадывался.

Утром он добрую четверть часа простоял у этих самых дверей, глядя на садовую нишу за живой изгородью, где Персефона сидела, закрыв лицо руками. Он видел, что она плачет. И это его задело. Весьма сильно, если уж быть честным.

Всего сутки этого злополучного брака, а его жена уже рыдает в дальнем углу сада. Наблюдая за её слезным прощанием с родными, добрая половина слуг наверняка уверилась, что он некое чудовище, удерживающий прекрасную девушку против воли. А эта младшая сестренка — как её там? Архипелаг или какой-то иной вздор в том же духе — и вовсе едва не превратилась в лужицу слез прямо на парадной лужайке.

— «Самая лучшая мама», — пробормотал Адам себе под нос.

— Что ты сказал? — переспросил Гарри.

— Ничего.

Можно было подумать, что он женился на матери этой девчонки, а саму её отправил в сиротский приют.

— Старый Джеб Хэндли говорит, что зима в этом году будет ранней, — Гарри внезапно сменил тему. — И что до Рождества навалит фута два снега.

— Хм, — только и ответил Адам, несмотря на легендарный дар старика Джеба предсказывать погоду. Этому человеку шел восьмой десяток, и последние лет шестьдесят пять он ни разу не ошибся. — Двух футов снега должно быть достаточно, чтобы ты не смог до меня доехать.