Она подняла на него взгляд. Он все еще стоял прямо перед ней, ближе, чем когда-либо прежде. За неделю, прошедшую после их отчаянной скачки через лес, он привык сокращать дистанцию. Всякий раз, когда он оказывался так близко, Персефона заставляла себя не бросаться к нему в объятия, не говорить, как она дорожит его заботой, как поражена его храбростью и как сильно жаждет стереть границы между ними. Но в прошлом он всегда отстранялся при первых признаках близости. Она ни за что на свете не хотела разрушить достигнутый ими прогресс.
— Я скучала по брату, — сказала она.
— Он вовсе не такой, каким я себе его представлял, — Адам зашагал с ней в сторону замка.
Персефона искоса взглянула на него. Адам и правда казался довольным Лайнусом.
— По твоему описанию я ожидал увидеть младенца, — у Персефоны возникло отчетливое впечатление, что Адам едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. — Каково же было мое потрясение, когда он вышел из кареты самостоятельно. Никаких пеленок или нянек в поле зрения.
— Адам Бойс, ты дразнишь меня? — она надеялась, что ее удивление прозвучало достаточно наигранно, чтобы не обидеть его. Она не раз видела, как Адам замыкался в себе после того, что он принимал за критику.
— Я никогда не дразнюсь.
— И, судя по всему, никогда не даешь балов. А ведь именно этим ты занимаешься завтра.
— Начинаю подозревать, что впадаю в слабоумие.
— У тебя страннейшее настроение этим вечером, — Персефона недоуменно покачала головой.
Адам бросил на нее взгляд, явно о чем-то глубоко размышляя. Мгновение затянулось, прежде чем он резко отвел глаза.
— Ты даже не представляешь, — пробормотал он.
Путь обратно в замок был вынужденно медленным. Ноющая нога Персефоны затрудняла движение, хотя она не жалела, что отвела Лайнуса в свой сад — ту часть Фалстоуна, которая казалась ей наиболее «ее». Она хотела, чтобы Лайнус видел ее счастливой. Быть может, он передаст это остальным членам семьи — их письма в последнее время намекали на беспокойство о ней.
Их неспешный шаг дал Персефоне время поразмыслить над внезапной переменой в Адаме. У нее не было причин жаловаться. Ей нравилась эта неожиданная игривая сторона его натуры, но она сбивала ее с толку. Если бы она понимала, что вызвало эти перемены, ей было бы легче.
Они дошли до парадного крыльца Фалстоуна, и Персефона осознала, что перегрузила свое измученное тело сильнее, чем следовало. При поддержке мужа и брата она поднялась к входной двери.
— Пожалуй, мне пора отдохнуть, — она с замиранием сердца посмотрела на парадную лестницу. — Иначе я не переживу завтрашний бал.
— Тогда позволь пожелать тебе доброй ночи, сестрица, — Лайнус поцеловал ее в щеку — это был его привычный жест, тот самый, что Персефона получала каждый вечер перед сном на протяжении шести лет между смертью матери и отъездом Лайнуса на флот. Это мгновенно выбило ее из колеи.
— Как же я скучала по тебе, Лайнус, — прошептала она, и голос ее сорвался от слез.
— Ну, только не плачь, Персефона, — усмехнулся Лайнус. — Твой муж уже подозревает меня в злонамеренных побуждениях.
Она улыбнулась.
— Я бы не хотела, чтобы Адам посадил тебя в клетку.
— Я бы тоже этого не хотел.
— Если вы закончили со своими сентиментальными прощаниями, полагаю, Персефоне нужен отдых, — сказал Адам.
Лайнус поклонился им обоим и направился вверх по лестнице, без сомнения, в свои покои.
Горничная выскользнула из дверей, ведущих в большой холл, стараясь плотно прикрыть за собой дверь, не дав ни малейшего шанса заглянуть внутрь. Персефона замечала подобное поведение у всех слуг.
— Вся прислуга сегодня ведет себя очень скрытно.
— Им приказано хранить секреты, — ответил Адам. — Твой бальный зал должен стать сюрпризом.
— Мой бальный зал?
— Уж точно не мой. Если бы это зависело от меня, здесь не было бы никаких украшений, а в углу подавали бы лишь ужасно разбавленный чай из щербатых чашек.
Персефона тихо рассмеялась.
— Никто бы сюда больше не вернулся.
— Вот именно.
Она мгновенно почувствовала неловкость. Адам никак не мог ждать с нетерпением ни бала, ни гостей, которых тот привлек бы.
— Если ты на самом деле предпочел бы, чтобы мы не…
— Не вздумай вкладывать мне в уста слова, которых я не говорил, — мягко одернул ее Адам.
— Я не хочу, чтобы ты был несчастлив, Адам, — она редко была столь искренна в своем пожелании.
— Если завтра ты будешь чувствовать себя слишком плохо, чтобы присутствовать, и мне придется разбираться со всем этим в одиночку, я, вне всякого сомнения, буду несчастлив.
Персефона кивнула, но не ответила. Она быстро посмотрела на возвышающуюся перед ней лестницу. Она простояла на ногах гораздо дольше, чем следовало, и нога громко протестовала.
— Думаю, — сказал Адам, легко подхватывая ее на руки, — что Джебу следовало вырезать тебе костыли. Трость кажется совершенно бесполезной.
— Только посмей сказать ему об этом, — она обняла Адама за шею, зная, что это один из немногих моментов, когда он позволит себе такую близость. — Я дорожу этой тростью, она совершенно восхитительна.
Адам понес ее вверх по лестнице, ничуть не выказывая досады из-за этой ноши.
— У человека теперь уйма свободного времени, раз он больше не заведует садами.
— В таком случае, я бы сказала, что он использует его с умом.
В следующее мгновение они достигли ее покоев, и Адам бережно опустил ее в кресло перед туалетным столиком.
— Я вызову твою горничную, — сказал Адам, после чего исчез в ее спальне.
Пока его не было, она украдкой взглянула на себя в зеркало. Как же ей хотелось, чтобы в ней было хоть что-то, чем джентльмен мог бы восхититься. У нее не было красоты матери, а вечный черный цвет траура делал ее глаза уныло-коричневыми. Если бы только она могла танцевать на балу на следующий день, тогда Адам мог бы найти
повод гордиться своей женой. У Персефоны были свои недостатки, но она всегда слыла превосходной танцовщицей.
— Я прослежу, чтобы из кухни прислали поднос, — сообщил Адам из дверного проема.
Персефона кивнула, все еще изучая свое отражение. Частые прогулки в сад добавили веснушек на ее лице. Впрочем, они едва ли были заметны рядом с синяком с зеленоватым оттенком, все еще видневшимся на левой стороне лица. Нашла же время щеголять столь безобразными отметинами! Адаму и без того будет несладко завтрашним вечером, а тут еще и она в таком виде.
Его отражение соединилось с ее в овальном зеркале, и Персефона встретилась с ним взглядом.
— Мне жаль, что твоя семья не смогла приехать, — сказал Адам, и по его лицу было видно, что он говорит искренне.
— Все хорошо, правда.
Но это было не так. Она была опустошена, когда на следующий день после лесной катастрофы пришло письмо от Афины. Артемида и Дафна заболели ветрянкой, и хотя обе шли на поправку без осложнений, семья не смогла отправиться в Нортумберленд. Лайнус отправится в Шропшир со слугой из Фалстоуна в одном из экипажей Килдеров.
— Ты скучаешь по ним? — тихо спросил Адам.
Персефона почувствовала, как задрожал подбородок. Никакая сила воли не могла удержать эмоции, хотя она и сумела сдержать слезы. Она не просто скучала по семье. В некотором смысле она оплакивала их. Они казались такими далекими. Если бы у нее была какая-то дата в будущем, которой она могла бы ждать — знание, что воссоединение состоится совсем скоро — разлука не жалила бы так остро.
Она опустила глаза. Слишком многое произошло в последнее время. Волки, боль от травм, шок и радость от встречи с Лайнусом. Но превыше всего этого были огромные перемены в Адаме. Он окружил её таким вниманием, добротой и нежностью, о которых она прежде не смела и помышлять. Он сделался именно тем джентльменом, в которого она всегда мечтала влюбиться. Теперь было бессмысленно отрицать: он отыскал путь к самым потаенным струнам её сердца.
Она была безвозвратно и необъяснимо влюблена в собственного мужа. Быть может, в этом не было той всепоглощающей страсти, о которой грезят юные девицы, или того сокрушительного, меняющего основы мира чувства, которое привыкли называть любовью. То было иное: упоительное ощущение безопасности, покоя и осознание того, что её — совершенно неожиданно для неё самой — нежно лелеют.
