Лекарь мистер Джонс прибыл в Фалстоун незадолго до отбытия Смита и был настолько впечатлен стараниями Адама, что в шутку посоветовал ему оставить герцогский титул и заняться медициной. Он предрек, что с Персефоной все будет хорошо. Ей требовалось несколько дней постельного режима для восстановления и несколько недель покоя для ноги, чтобы раны не разошлись. Мистер Джонс добавил, что через неделю она вполне сможет передвигаться с тростью.

Матушка выразила огромное облегчение, услышав диагноз, хотя Адам заметил, что она едва ли не демонстративно избегала комнаты Персефоны. Она была не равнодушна и не жестока — просто не могла сохранять самообладание при виде чужих страданий.

Погруженная в глубокий сон, вызванный лауданумом, Персефона даже не шевельнулась, когда Адам прокрался в ее спальню поздно ночью. Роли, с иронией подумал он, поменялись местами. Теперь он был незваным гостем, ищущим в ней утешения — не из-за волчьей стаи или пугающих звуков, а потому что никак не мог выбросить из головы образ Персефоны, стоящей на коленях, с лицом, искаженным от ужаса, когда сама жизнь ее висела на волоске.

Он некоторое время сидел на краю кровати, прежде чем лечь рядом. Она не издавала ни звука, к которым он так привык, слушая ее дыхание по ночам. Лауданум увлек ее в слишком глубокое забытье.

Адам с трудом перевел дыхание. После недель страха, что она уйдет от него, сегодня он чуть не потерял Персефону навсегда. Она могла быть отнята у него лишь потому, что какой-то мерзавец решил отомстить. Несомненно, Смит считал это равноценным обменом.

«А разве ты сам сильно отличаешься от него?» — спросил его внутренний голос. Он использовал хитрость, чтобы вырвать Персефону из семьи, чтобы убедить ее принять его предложение, предоставив ей как можно меньше сведений. Он намеренно сделал предложение так, чтобы она не смогла отказать. Он бессердечно предложил огромную сумму семье, которая балансировала на грани разорения, зная, что их отчаяние почти гарантирует согласие.

И ради чего? Чтобы досадить кузену, до которого ему не было никакого дела. Он ни на мгновение не задумался о ее чувствах или чувствах ее родных. Его не заботило, чем она жертвует и какой ценой ей дастся это решение.

Семья скучала по ней. Стоило лишь взглянуть на бесконечный поток писем, которые она получала от них, чтобы это понять. Сама она признавалась, что скучает по дому. Адам даже слышал, как она, заливаясь слезами, говорила, что хотела бы вернуться.

Адам повернулся на бок, вглядываясь в её лицо. Она была изранена, покрыта синяками, и, не будь одурманена лауданумом, одна лишь боль не позволила бы ей сомкнуть глаз. Вот какой ценой обернулась для Персефоны жизнь подле него.

Ей было бы лучше вдали от Фалстоуна. Там она, несомненно, была бы счастливее. Но он не мог даже помыслить об этом. Несмотря на все его прежние решительные намерения, Персефона стала для него жизненно необходимой.

Он придвинулся ближе и осторожно положил руку ей на талию, стараясь не потревожить одеяло. Он склонился к ее уху.

— Прости меня, Персефона, — прошептал он спящей. — Но я не могу тебя отпустить.

35.

— Мне нравится Фалстоун, Персефона.

Она улыбнулась брату.

— Мне тоже.

Лайнус внимательно, с проницательностью, которую приобрел во время морских странствий, изучал ее, сидя на скамье в саду. Раньше у него не было способности смутить ее одним лишь взглядом.

— Тогда почему ты не выглядишь счастливой? — спросил он.

— Вероятно, потому, что мне больно, — она попыталась отшутиться. — Я и представить себе не могла, как долго могут заживать несколько простых царапин.

— Я наслышан, что это не простые царапины.

Это прозвучало так, словно с ней говорил взрослый мужчина, а не тринадцатилетний мальчик. Жизнь в море заставила его повзрослеть слишком рано.

— Учитывая то, что могло со мной случиться, я считаю свои раны сравнительно пустяковыми.

Лайнус, казалось, оценил ее прямоту. Он кивнул в знак согласия, и его золотистые волосы блеснули на солнце. Персефона всегда завидовала его вьющимся золотистым локонам. Лайнус, Афина и Артемида унаследовали внешность матери: зеленые глаза и светлые волосы. Дафна и Эвандер пошли в отца — темноволосые и темноглазые. Персефона же была белой вороной: ее облик представлял собой причудливую смесь черт бесчисленных родственников, как далеких, так и близких.

— Как же хорошо, что ты здесь, Лайнус.

Она сдержала порыв обнять его, как делала это, когда он был еще маленьким ребенком, и ограничилась тем, что сжала его руку, когда они сидели рядом.

— Я тоже рад тебя видеть, — он крепко сжал ее ладонь в ответ. — Но замечаю,что каждый раз, оказываясь на берегу, я вскоре начинаю тосковать по морю.

В его голосе прозвучала нотка меланхолии, придававшая словам особый вес.

— Тебе этот флотский путь подходит куда больше, чем мы думали поначалу.

Персефона испытала бесконечную благодарность, понимая, что он не тяготится службой, которую предначертала ему судьба.

— Это так, — Лайнус улыбнулся ей, и его зеленые глаза заискрились в тусклом зимнем свете.

Но в следующее мгновение его лицо омрачилось. Он отвел взгляд, устремив его куда-то вдаль, в незримую даль.

— А вот Эвандеру было не по душе. Он до боли тосковал по дому.

Она медленно, с трудом перевела дыхание.

— Думаю, теперь он дома.

— И он с мамой, — добавил Лайнус, и впервые за два часа, что он провел в Фалстоуне, в его голосе прозвучала горечь его возраста.

Персефона сжала его руку еще крепче и закусила губу, чтобы та не дрожала. Она не позволит ни единой минуте этого короткого визита Лайнуса пройти в скорбных раздумьях.

— Если бы я знал, мичман Ланкастер, что ваша цель в этом визите довести сестру до слез, я бы вас не приглашал, — строгий упрек Адама рассек воздух.

Персефона нервно взглянула на Лайнуса. Не расстроится ли он? Не обидится? Но Лайнус улыбался Адаму, выглядя так, будто готов был рассмеяться.

— Вы с пугающей точностью угадали мой коварный замысел, Ваша Светлость. Каждый молодой моряк мечтает довести своих родственниц до истерики при первой же возможности.

Адам приподнял бровь, но уголок его губ дрогнул, сдерживая улыбку. Как странно, что эти двое, столь разные во многом, уже достигли взаимопонимания. Лайнус после двух часов пребывания в Фалстоуне и одной краткой беседы с герцогом Килдером научился не бояться своего нового зятя, а отвечать ему таким же сухим юмором. Персефона была в восторге.

— И, по всей видимости, — продолжал Адам, — вы также полны решимости свести Персефону в могилу.

— Увы, это так, — Лайнус покачал головой, и те самые локоны, вызывавшие у сестры зависть, закачались в такт. — Хотя я на мгновение позабыл, как именно собирался это сделать.

Адам не упустил случая продолжить:

— Держа ее на холоде поздним вечером, когда ей следовало быть внутри, в тепле, и беречь ногу, чтобы у нее хватило сил выстоять на балу, который завтра вечером дается здесь в ее честь.

— Ах, да. Теперь я вспомнил, — сказал Лайнус. — Хотя, полагаю, раз вы раскрыли мой план, мне придется отказаться от этого злополучного замысла.

— Боюсь, это было неизбежно, — Адам посмотрел на Лайнуса с сочувствием, прежде чем повернуться к Персефоне.

Она улыбнулась — он больше не отводил лица. Это был определенно добрый знак.

— Персефона, — он протянул ей руку.

Она вложила свою ладонь в его. Лайнус подхватил ее под локоть, помогая подняться. Затем брат взял трость, которую вырезал для нее Джеб Хэндли, позволяя ей служить опорой вместо его плеча.

Лайнус зашагал обратно к входу в сад. Он действительно вырос, и не только физически за эти два года между одиннадцатью и тринадцатью годами. Его окружала аура зрелости, опережающая возраст. Военно-морская форма, конечно, лишь усиливала это впечатление.

— Ты выглядишь довольной, — сказал Адам.