— Ты повредишь руку, если будешь продолжать в том же духе. — Она бережно отвела его ноющую руку от этого карающего камня.

Он не хотел, чтобы Персефона спасала его от самого себя. Это стало бы еще одной вещью, в которой он зависел бы от нее.

— Иди обедать, Персефона, — проворчал Адам, высвобождая руку и возвращаясь взглядом к темноте за окном.

— Я так и планирую, — отозвалась она. — Вот здесь будет в самый раз. — Последние слова она адресовала кому-то, стоящему позади них.

Адам оглянулся и увидел лакея в сопровождении старшей горничной, которые ставили на его письменный стол тяжело нагруженный поднос с обедом. Оба выглядели встревоженными и неуверенными. Да и как иначе? Никто из них не входил в число тех немногих слуг, кому разрешалось посещать его кабинет. После короткого реверанса и поклона слуги покинули комнату со скоростью лисицы в разгар охотничьего сезона.

— Я же сказал, что не голоден, — пробурчал Адам.

— Я знаю, — Персефона казалась совершенно невозмутимой. — Но я голодна.

— Матушка...

— Обедает с Гарри, — перебила она его. — А я буду есть здесь.

— В этой комнате никто не ест. — Адам призвал на помощь свой властный герцогский голос.

— Ты предпочтешь бы, чтобы я умерла с голоду? — Он не услышал в ее голосе ни малейшей запинки или тени страха.

Адам повернулся и посмотрел на нее. Персефона стояла с высоко поднятым подбородком, голос звучал решительно, но глаза выдавали нервозность, которая уязвила его до глубины души — тот же самый взгляд он видел у нее последние две недели, когда волчья стая заявляла о своем присутствии. Она снова пыталась быть храброй.

Слова управляющего лишь доказали очевидное: волки подошли к Фалстоуну ближе обычного, оглашая округу оглушительным воем. Мужчины старались успокоить Персефону, твердя, что бояться нечего, и она приложила поистине героические усилия, чтобы вид ее не выдавал затаенной тревоги. Но в глубине ее глаз всегда таилось то самое выражение, которое застыло там и сейчас.

— Если ты и впрямь находишься на грани истощения, что ж, восполни силы, — нетерпеливо ответил Адам, пересекая комнату и опускаясь в свое привычное кресло у камина.

Звуки расставляемых тарелок и приборов разнеслись по комнате. Она вторгалась в каждый аспект его жизни, меняя его правила, его распорядок. Ему следовало бы злиться еще сильнее, негодовать. Вместо этого он находил этот шум, аромат ее обеда и само ее присутствие успокаивающими.

— Проклятье, — пробормотал он.

— Пахнет чудесно, не правда ли? Как жаль, что ты совсем не голоден.

Адам повернул голову ровно настолько, чтобы видеть, как она наполняет свою тарелку выбранными блюдами. Внезапно Адам, который и впрямь недавно потерял аппетит, почувствовал зверский голод.

— Это намек, Персефона?

— Намек? — переспросила она слишком уж невинно.

— Ты пытаешься убедить меня присоединиться к тебе. — Адам подозревал, что она прекрасно это понимает. Неужели она поддразнивает его? Никто не смел поддразнивать герцога Килдера.

— Присоединиться? — повторила она. — Я же сказала: этот обед подали для меня. Если ты чего-то хочешь, тебе придется самому распорядиться, чтобы прислали из кухни.

Адам с сомнением оглядел обильные яства. Еды там было более чем достаточно на двоих. Она никак не могла рассчитывать съесть всё это в одиночку.

— Ты планируешь съесть целого цыпленка?

— Это вовсе не целый цыпленок. — Она продолжала наполнять тарелку. — Да и не такой уж он большой, если на то пошло. На самом деле, очень хорошо, что кухня прислала в придачу еще много чего другого. Иначе я рисковала бы совсем зачахнуть.

Адам покачал головой, подавляя смешок. С Персефоной у него случались самые странные разговоры. И всё же он наслаждался ими. Только вчера она поведала ему о своей последней стычке с Атласом. Конь решил через несколько минут после начала ежедневной прогулки, что ему куда приятнее стоять на месте, чем нарезать круги по загону. Ее рассказ заставил его усмехнуться, вопреки всей его решимости.

Несколько недель назад он сказал ей, что ее присутствие в комнате помогает ему заснуть. Теперь это всё реже соответствовало истине. Когда она не развлекала его историями о своем дне, он наблюдал за тем, как она спит, или думал о ней, или гадал, что еще ему нужно сделать, чтобы она была счастлива в Фалстоуне.

«Одержимость не может принести мужчине ничего хорошего», — твердил себе Адам вот уже несколько дней.

Тарелка с едой была поставлена на столик подле его кресла. Адам перевел взгляд с затухающего огня на Персефону, стоящую рядом. Как она вообще могла быть счастлива в Фалстоуне с ним?

Но она одарила его дружеской улыбкой.

— Ты ведь не ждал, что я съем целого цыпленка, верно?

Она поддразнивала его. Но даже новизна этого ощущения не могла пробиться сквозь его задумчивость. Персефона продолжала стоять рядом, но Адам упорно не смотрел ей в лицо. Он не хотел видеть в ее глазах отвращения теперь, когда она была так близко, или, что еще хуже — жалости.

Сам того не желая, он сосредоточил внимание на ее руке, висящей вдоль тела совсем рядом с его собственной. У женщин всегда такие крошечные ладони. Адам приподнял пальцы с подлокотника кресла — ровно настолько, чтобы коснуться кончиков ее пальцев своими.

Персефона замерла. Адам посмотрел на нее снизу вверх. В выражении ее лица было нечто почти болезненное. Он тут же убрал руку.

— Спасибо за обед, Персефона.

— Пожалуйста. — С этими словами она вернулась к столу.

Он был таким же глупцом, как и его отец, — тянулся к женщине, которая не желала иметь с ним ничего общего.

Но Адам не повторит тех же ошибок. Он хотел, чтобы она осталась — с этим он ничего не мог поделать, — но он поклялся себе, что не позволит себе полюбить ее.

29.

— Сейчас час ночи, Персефона.

Она обернулась к дверям детской. Она никак не ожидала, что Адам придет искать ее. Весь ужин в кабинете он был молчалив и отстранен. Она надеялась поговорить с ним по-дружески, но ее попытка проявить участие и поддержку, казалось, не увенчалась успехом.

Персефона закрыла глаза, и воспоминание о его невесомом прикосновении к ее пальцам болезненной вспышкой пронеслось в уме. Будь он нежен с ней — будь их брак таким, о котором Персефона всегда мечтала, — это касание могло бы показаться ласковым. Вместо этого оно стало мучительным, почти терзающим. В тот миг ей хотелось взять его за руку, но она знала: сделай она это, и лишь сильнее откроется чувствам, которые в итоге причинят ей боль.

— Мне не дает покоя мысль, что Лайнусу здесь было бы неуютно, — Персефона постаралась, чтобы в голосе не отразилась буря ее эмоций. — Я пыталась решить, как мне следует поступить.

— Ты хочешь поселить мичмана Королевского флота в детской? — спросил Адам.

— Он всего лишь ребенок, — она направилась к двери, мимоходом коснувшись пальцами столешницы.

— Тринадцатилетний юноша не совсем ребенок, — возразил Адам. — Тем более после двух лет службы на флоте.

Она не хотела этого слышать. В ее воображении Лайнус все еще оставался маленьким мальчиком, ласковым ребенком, которого она учила читать и писать, братом, который заново научил ее играть в бирюльки. Она не была готова признать, что он так сильно изменился. Мысль о встрече с маленьким Лайнусом вызывала у нее необъяснимую тревогу. Насколько он стал другим?

— Значит, мне стоит выбрать для него другую комнату? — Персефона попыталась придать голосу безразличие, которого не чувствовала.

Адам отступил, пропуская ее в дверях.

— В семейном крыле полно свободных комнат, — сказал он.

— В «зоне досягаемости» Гарри? — усмехнулась Персефона, идя по коридору.

— Пожалуй, лучше выбрать комнату в нашей стороне крыла, — ответил Адам.

Персефоне стало любопытно, не улыбнулся ли он в ответ, хотя бы чуть-чуть. Он шел позади, и она не могла знать наверняка. Она плотнее запахнула утреннее платье, когда холод коридора начал просачиваться сквозь тонкую сорочку.