— Думаю, Лайнус оценит приглашение, — ответила Персефона, пока Адам отходил в сторону.
Она хотела стать Адаму другом, но пока ей удавалось лишь сильнее отдалить его. Тишина в комнате стала тягостной. Персефона заметила, что Гарри наблюдает за Адамом с изрядным недоумением, что не предвещало ничего хорошего. Если даже ближайший друг находит поведение Адама странным, то у нее и вовсе нет шансов.
Она лихорадочно искала верные слова или подходящую тему. Гарри упоминал, что Адам в последнее время настроен обсуждать свое детство.
— Понравился бы тебе бал, когда тебе было тринадцать? — спросила она.
— Ему и сейчас балы не нравятся, — вставил Гарри. Персефона бросила на Гарри раздосадованный взгляд.
— Так к чему эта внезапная тяга к светским приемам, Адам? — продолжал напирать Гарри. Адам зашагал к окну, но не ответил. — Ты пригласил младшего брата Персефоны. А теперь еще и бал... полагаю, все мало-мальски значимые семейства северной Англии соберутся в Фалстоуне одновременно, — комментарии Гарри явно не способствовали улучшению настроения Адама. — А ведь это именно то, от чего ты обычно чувствуешь себя глубоко несчастным.
«Несчастным»?
— Я не хочу, чтобы ты был несчастен, Адам, — сказала Персефона, полностью сосредоточив на нем свое внимание.
— Я не буду несчастным, — проворчал он. Впрочем, вид у него уже был страдальческий.
— Ты просто сделаешь несчастными всех нас, — не унимался Гарри. — Возможно, тебе стоит отменить всё это и избавить нас от мучений.
Отменить? Не рассылать приглашения? И для Лайнуса тоже? Персефона не сводила глаз с Адама. Неужели он действительно на это пойдет?
— Лично я за то, чтобы в Фалстоуне было как можно тише и спокойнее. Тогда и ты будешь пребывать в покое, а это лучше для всех причастных, — продолжал Гарри. Персефона чувствовала, как в ней нарастает тревога. Вдруг ему удастся убедить Адама забрать приглашение назад? — И я полагаю, ни одно приглашение еще не было фактически отправлено, — добавил Гарри. — Так что не составит труда предотвратить приезд гостей...
— Заткнись, Гарри! — Персефона едва узнала собственный голос, охрипший от внезапного прилива чувств.
Оба джентльмена уставились на нее: в глазах Гарри читался шок, в глазах Адама — удивление, смешанное с чем-то похожим на иронию.
— Клянусь, Гарри, если ты уговоришь его отказать моему брату, — голос ее сорвался на неестественно высокую ноту, — я... я велю посадить тебя в железную клетку на площади!
— Не забудь про мой арбалет, Персефона, — Адам подошел и встал рядом с ней. — Это было бы весьма эффективное средство заставить его замолчать.
— Но клетка — это мучительнее, — пробормотала она, опуская глаза, чтобы скрыть внезапно набежавшие слезы.
В этот миг Персефона осознала, что, вопреки всем былым намерениям, она всем сердцем жаждет встречи с братом. Если Адам откажется от своего обещания, она будет раздавлена.
— Не думал, что заслужил подобную участь, — подал голос Гарри. Персефона гневно взглянула на него, но не смогла сдержать легкую дрожь в подбородке.
— Гарри не настолько убедителен, чтобы заставить меня отменить визит Лайнуса, Персефона, — в голосе Адама снова послышалось раздражение. Она слушала, не поднимая глаз. — Я уже говорил тебе прежде: я не бросаю слов на ветер. Я сказал, что Лайнус приедет в Фалстоун. Тебе не о чем беспокоиться.
— Но я беспокоюсь! — она повернулась к нему, чувствуя, что ее собственное терпение на исходе. — Ты велишь мне доверять тебе, но я не знаю, смогу ли. Я совсем тебя не знаю, Адам. Понятия не имею, что ты за человек. И это... это пугает меня.
— Я пугаю тебя? — его голос стал тихим, а во взгляде промелькнула тревога.
— Я сказала не это.
— Действительно, совсем не это, — подтвердил Гарри.
— Заткнись, Гарри! — рявкнули Персефона и Адам в унисон.
Гарри улыбнулся так, словно происходящее доставляло ему истинное удовольствие.
— Приятно видеть, что я являюсь объединяющей силой.
Это было уже слишком. Чувствуя, что ее решимость тает, Персефона резко развернулась и бросилась к двери. Но не успела она сделать и шага, как чья-то рука перехватила ее запястье.
Она оглянулась — удивленная, сбитая с толку и слегка встревоженная. Адам удерживал ее, на его лбу пролегла складка явного недовольства.
— Не уходи, — произнес он тоном, полным властности и силы. Персефона попыталась высвободиться, но он держал крепко.
— Позволь мне...
— Пожалуйста, не уходи, — поправился он.
Персефона перестала сопротивляться, едва взглянув ему в лицо. Там снова было то самое выражение — она могла бы поклясться, что оно было вызвано болью, или страхом, или и тем, и другим одновременно. Оно было едва уловимым, почти теряясь за маской холодности и превосходства, которую он обычно носил. Когда-то в прошлом Адаму причинили боль, и эта боль всё еще не отпускала его. И в те редкие мгновения, когда сквозь суровую оболочку проглядывал иной, более мягкий Адам, Персефоне казалось, что она видит его истинное лицо.
— Сейчас был бы идеальный момент для своевременного ухода, Гарри, — Адам не смотрел на друга. Он все еще держал Персефону за запястье, хотя и совсем не больно.
— Намек понят, — Гарри отвесил шутливый поклон и выскользнул из комнаты.
— А теперь послушай меня, Персефона Ифигения, — Адам посмотрел на нее очень решительно, почти яростно, его тон не допускал возражений. — У меня есть недостатки, как и у любого другого человека, но я не лжец. Я обещал, что твой брат навестит тебя здесь, и никто — ни Гарри, ни кто-либо другой — не заставит меня нарушить это обещание. Это ясно?
Она почувствовала, как задрожал подбородок, и согласно кивнула. И в мгновение ока надменный герцог словно исчез, и перед ней оказался обычный человек.
— Только не плачь, — сказал он с оттенком замешательства и тревоги.
Свободной рукой Персефона смахнула предательскую слезу.
— Наверное, я и сама не понимала, как сильно хочу увидеть брата, пока не испугалась, что этого не случится.
Адам, казалось, изучал ее какое-то время, в его глазах отразилась внутренняя борьба.
— Прости меня, — неловко пробормотал он, отпуская ее руку. Персефона лишь отмахнулась от извинений. Никто из них не двигался, они стояли на расстоянии вытянутой руки, переводя взгляд с одного предмета в комнате на другой и лишь изредка, буквально на мгновение, задерживая взор
друг на друге. Тишина была неловкой. Сам воздух вокруг них казался наэлектризованным и полным тревожного ожидания.
— Ты гуляла сегодня в своем саду? — его голос стал непривычно мягким.
— В моем саду?
— В саду за живой изгородью, — неловко поправился он. Адам даже выглядел слегка смущенным.
«Он считает его моим садом, так же как и я», — с благоговением подумала Персефона. Неужели он понимает, почему этот уголок стал так важен для нее? Почему она так дорожит им?
— Сегодня шел снег, — ответила она на его вопрос.
Адам наконец улыбнулся:
— Это Нортумберленд.
Боже, до чего же он преображался, когда улыбался. На этот раз улыбка коснулась и его глаз. Его синих глаз. Божественно синих.
— Снег будет идти еще не один месяц.
— Иными словами, мне нужно привыкать к снегу, — она улыбнулась в ответ.
Он молча кивнул, изучая ее так же пристально, как и она его. Как же ей хотелось, чтобы траурный этикет позволял носить синее. Ей казалось, что с синими глазами она выглядит красивее, а Персефона не помнила случая, когда ей хотелось бы выглядеть красивой сильнее, чем в этот миг.
Эта мысль поразила ее. Ей пришлось закрыть глаза, осознав случившееся. Если Адам и дальше будет таким добрым и мягким, и если она не проявит осторожность, то окажется в серьезной опасности: она может полюбить его, и чувство это будет гораздо сильнее простой дружбы. А безответная любовь — это совсем не то, к чему она стремилась.
28.
Адам лишился дара речи. С ним такого никогда не случалось. Он вошел в малую гостиную в ожидании обеда лишь для того, чтобы обнаружить свою мать, преспокойно сидящую на софе бок о бок с Персефоной.
