— Я так и знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — Гарри вздохнул и поднялся с места, но в его глазах плясали искорки смеха.
— Сядь и ответь на вопрос, Гарри.
— Это допрос с пристрастием или всё же интеллектуальная дискуссия? — Гарри снова сел.
— Интеллектуальная дискуссия.
— Почему я не уезжаю? Честно?
— Да, честно.
Гарри пожал плечами:
— Потому что мне нравится Фалстоун.
— Почему?
— Бесплатная еда.
— Я просил честно, Гарри. — Адам уже начал сомневаться, стоило ли затевать этот разговор.
— Еда — это не то, чем стоит пренебрегать, Адам. Кухарка творит чудеса. А кроме того, Фалстоун… ну, не знаю… привычный. Уютный.
Привычный. Уютный. Адам сомневался, что Персефона описала бы Фалстоун подобными словами.
— И ты так же относишься к дому в Лондоне? Ты проводишь там немало времени. И ты несколько раз ездил со мной в Кент. И на яхте…
— Это всё-таки допрос с пристрастием, не так ли? — Гарри пронзил его взглядом. — Если ты пытаешься намекнуть, что теперь, когда ты женат, мне пора бы и честь знать, я всё пойму, Адам.
— Вовсе нет.
— Тогда в чем дело?
— Я просто хочу знать, почему ты остаешься рядом все эти годы. — Адам снова подошел к окну. Ну почему Гарри никогда не может ответить на вопрос прямо?
— Мы друзья, Адам. — Гарри произнес это так, будто истина была очевидной. — А друзья не бегут с корабля.
— Думаю, твой ответ про еду был более искренним.
— Тебе никогда не приходило в голову, Адам, что я искренне считаю тебя другом? Моим лучшим другом, если уж на то пошло.
— Из-за Харроу? — Адам уставился в окно. Ему была ненавистна мысль, что Гарри провел двадцать лет около него лишь из-за раздутого чувства долга.
— Возможно, всё началось именно так, — признался Гарри. — Ты спас мою шкуру, так что какое-то время я почти поклонялся тебе как идолу, способному отгонять злых духов, полагаю.
Адам слегка усмехнулся. В первые месяцы их дружбы Гарри и впрямь вел себя как религиозный фанатик.
Дружба. Адам повторил это слово про себя. Оно казалось правильным определением. Адам никогда не считал себя человеком, у которого бывают друзья.
У отца их было немного. У матери же, казалось, слишком много. Она вечно пропадала, навещая кого-то из них.
— Но потом ты съездил мне по физиономии за какую-то глупость, которую я сморозил…
Адам хорошо помнил ту драку, хотя уже не имел понятия, из-за чего они сцепились. Им было по восемь лет. Мальчишеская потасовка вышла яростной. Словно что-то внутри Адама надломилось. Он не сражался бы ожесточеннее, даже если бы на кону стояла его жизнь.
Гарри давал сдачи, и сильно. К тому моменту, когда их разняли — причем сам директор, — оба были в крови и в полном изнеможении. И, как Адам вспомнил с каким-то невыразимым чувством, он плакал. Рыдал, если быть точным. И не мог остановиться.
Никто, кроме Гарри и директора, не видел этого срыва. И ни тот, ни другой никогда больше не упоминали об этом.
— … и нас отчислили на время, — продолжил Гарри. — Мои родители были в отъезде, на отдыхе, так что мы оба приехали сюда. За те две недели нашего изгнания я встретил Адама Бойса. Герцог Килдер всё еще пугал меня до колик. Но Адам Бойс был просто мальчишкой, таким же, как я.
Именно тогда Гарри начал называть его Адамом. До тех двух недель наказания — которые на самом деле стали счастливейшими днями в его жизни с момента смерти отца — Гарри, как и все остальные, звал Адама Килдером, Вашей Светлостью или герцогом (он ведь был единственным герцогом в Харроу). Но за то время он стал Адамом. Адам никогда прежде не понимал, что именно вызвало эту перемену.
— Я помню, как Джеб Хэндли обучал меня тонкостям кулачного боя на заднем дворе, чтобы в следующий раз ты не отделал меня так основательно.
— Тонкостям? — сухо переспросил Адам. — Он учил тебя драться грязно.
Гарри ухмыльнулся:
— Совсем как тебя. Полагаю, когда уроки проходят в тени виселицы, которой частенько пользуются, «грязно» — это единственный выход.
— Я думал, ты грохнешься в обморок, как школьница, когда впервые увидел виселицу. — Адам хмыкнул, вспомнив тот случай.
— По крайней мере, ты не заставил меня спать в Оранжевой спальне.
Те две недели они провели в детской.
— Ты помнишь няню Робби?
— Ту, что пела ту песенку? — В голосе Гарри зазвучала улыбка. — Про мальчика, который был ростом с одуванчик или что-то в этом роде.
— Это был чертополох.
В этот момент движение внизу привлекло его внимание. Персефона гуляла в своем саду. Почему она носит это старое коричневое пальто? Уж наверняка у неё хватает карманных денег, чтобы купить себе новое. Ей следовало бы носить что-то теплое, но
модное, как одеваются леди в Лондоне. Черная ткань её дневного платья выглядывала из-под длинного пальто — вечное напоминание о её трауре.
Неужели она снова сбежала в сад, чтобы поплакать? Адам наблюдал за ней пристальнее, надеясь, что это не так.
— Так к чему этот внезапный интерес к нашему красочному детству? — спросил Гарри, подходя к Адаму.
Адам пожал плечами, глядя, как Персефона медленно бредет вдоль живой изгороди. Он видел, как её дыхание превращается в пар на морозе, даже с такого расстояния. Она, должно быть, закоченела. Нужно распорядиться на кухне, чтобы к её возвращению приготовили чайник чая или шоколад.
— Холод там стоит несусветный, верно я говорю? — заметил Гарри.
— Да.
— Должно быть, ей очень нравится этот сад, раз она остается там, когда в доме гораздо теплее, — сказал Гарри.
— Почему она остается? — пробормотал Адам себе под нос, думая вовсе не о саде.
— Если и есть на свете вещь, которую я никогда не пойму, Адам, так это женщины. Почему она гуляет по саду в такой мороз? Не знаю. Должно быть, в нем есть что-то такое, что ей по душе, что-то, ради чего стоит мерзнуть.
«Что же, — спрашивал себя Адам, — делает этот сад таким притягательным для Персефоны?»
Она выходила туда каждый день. Адам ловил себя на том, что наблюдает за её прогулками, когда ему следовало бы заниматься делами поместья. Что-то тянуло её туда день за днем. Если бы Адам смог понять, что именно, и воссоздал бы это в других частях Фалстоуна, тогда Персефона никогда не захотела бы уехать.
— Что такого женщины находят в садах? — Гарри словно читал мысли Адама.
— Понятия не имею.
— Моя мать проводила в своем саду долгие часы всякий раз, когда отца не было дома. — Гарри покачал головой. — Казалось бы, если ей одиноко, она могла бы навестить соседей вместо кустов.
— Сад заменял ей компанию? — с сомнением спросил Адам.
— Как я и сказал, в женщинах мало того, что я понимаю хотя бы отдаленно. — Гарри отошел от окна. — Персефона выглядит замерзшей, Адам, — бросил он, направляясь к выходу. — Тебе стоит пойти и согреть её.
— Согреть её?..
— Весьма дурной знак, что моё предложение привело тебя в такое замешательство, — таков был последний выпад Гарри перед уходом.
— Ни в какое замешательство оно меня не привело, — пробурчал Адам, вновь оборачиваясь к окну. Он просто не мог представить, что Персефона жаждет того внимания, на которое намекнул Гарри.
Она и впрямь выглядела замерзшей. Что же удерживало её там? Мать Гарри была одинока. Могла ли причина Персефоны быть той же?
Адам вспомнил визит викария. Она была так разочарована, когда подумала, что Адам преждевременно прекратит встречу. Она дважды в неделю ездила к Пойнтерам,
чтобы пообщаться с местными дамами. Он видел, как светлело её лицо всякий раз, когда Бартон приносил очередное письмо от её родных.
— Ей одиноко, — сказал Адам с мрачной покорностью. Он смотрел, как Персефона огибает очередной угол сада, гуляя в полном одиночестве. Изоляция была раем для Адама. Для Персефоны же она, казалось, была полной противоположностью.
«Мне нужны люди, Джозеф», — столько раз говорила мать отцу, хотя Адам годами не вспоминал об этих разговорах. «В одном лондонском квартале больше людей, чем во всем Фалстоуне».
