Она рассмеялась над своей шуткой. Адам тоже. До этого момента он и не подозревал, как приятно может быть просто смеяться. И над чем? Над фантазией о том, как его жена скачет по окрестностям, сбивая людей с лошадей.

— Если дело дойдет до настоящего сражения, дай мне знать, — Адам слышал улыбку в собственном голосе. — Я довольно ловко обращаюсь с арбалетом.

Персефона рассмеялась. Сознание того, что он заставил ее смеяться, принесло Адаму странное удовлетворение.

— Может быть, Гарри станет нашим пажом, и мы отправимся покорять поместье Эдкоков?

— Из Гарри выйдет скверный паж. — Адам покачал головой. — Но ему можно доверить боевой топор.

Это был, вне всякого сомнения, самый странный разговор в жизни Адама: лежать в темноте, беседовать с леди, укутанной в одеяло, словно кокон, и планировать средневековую осаду соседского поместья.

— Мистер Хьюитт мог бы быть пажом, — сказала Персефона и так и покатилась со смеху.Адам улыбнулся в темноту.

— Ты, наконец, отыскала занятие, в котором он мог бы преуспеть.

— Вчетвером мы составили бы на редкость грозную команду, — проговорила Персефона с чем-то средним между вздохом и зевком. — Видишь, Адам, брак со мной, возможно, не такая уж ужасная штука для тебя, в конце-то концов.

На это ему нечего было ответить.

24.

В то время, что прошло между резким отказом Адама отвечать на её поцелуй и их удивительной ночной беседой об осаде поместья Эдкок, Персефона пришла к пониманию того, о чем прежде лишь смутно догадывалась: она тщетно старалась подогнать свое замужество под те идеалы, что лелеяла в своих самых сокровенных мечтах.

Подобно всем девушкам, она проводила бесконечное время в мечтах о прекрасном юноше: вот он проезжает по их округе и вдруг влюбляется в неё — отчаянно, до самозабвения. В её мечтах он подносил ей в дар свою любовь, свой кров и безраздельную преданность. Она грезила о жизни, исполненной любви и сердечной привязанности, где супруги прежде всего истинные друзья. Ей виделся дом, полный детского смеха и... кур. Она не могла бы объяснить, почему в её мечтах присутствовали именно куры, но те всегда задорно кудахтали на заднем дворе, когда она воображала семейный очаг. И, конечно, в этом доме никогда не умолкали бы голоса родных и старых друзей.

За те почти два месяца, что она провела в Фалстоуне, ничего из этого не появилось. Ожидание, продолжение этих грез лишь делали ее несчастной. Она не могла заставить Адама полюбить ее. Она не могла превратить его в мужчину своей мечты — мужчину, проблески которого она, по правде говоря, в нем видела. Она не могла заставить замок Фалстоун стать теплым и гостеприимным. Здесь не будет гостей. Куры находились на самом отшибе за внутренней стеной. И, насколько она могла судить, у них никогда не будет детей.

Ее купили, совсем как намекала миссис Эдкок. Какую пользу она приносила своим замужеством, Персефона не ведала, если не считать возможности лишний раз попортить кровь мистеру Хьюитту, заставив его сокрушаться о призрачных видах на наследство. Это была едва ли завидная роль на ближайшие несколько десятилетий.

Столь печальные выводы подтолкнули Персефону к принятию решения чрезвычайной важности. Единственным аспектом ее детских грез, который она еще хоть сколько-нибудь могла надеяться достичь, была дружба. Прошлая ночь стала началом.

Он сам явился в её спальню в поисках встречи. Когда жгучее смущение от того, что её уличили в тайных ночных визитах к нему, немного улеглось, она осознала: то, что он пришёл к ней первым, было добрым знаком и шагом на пути к сближению. Она с уколом боли вспомнила, что он почти признался, что жалеет о женитьбе на ней, что он больше не считает брак хорошей идеей — чувство, которое он, по-видимому, испытывал еще до встречи со своей невестой.

Но он смеялся. Он смеялся вместе с ней над чем-то абсурдным и беззаботным, над чем-то, что теперь могло стать шуткой только для них двоих. Подобная связь рождала дружбу.

Это было не то, чего она хотела, осознавала Персефона вопреки своим здравым рассуждениям. Она все еще жаждала любящего мужа, растущую семью, настоящий дом. Она хотела любви. За исключением ее семьи, которая была в нескольких графствах отсюда и казалась всё более далекой, ей, похоже, не суждено было обрести ее.

«Так что дружбы», — твердо сказала она себе, — «просто должно быть достаточно».

— Его нога еще не годится для езды, Ваша Светлость, — сказал один из конюхов, вырывая Персефону из ее мыслей.

— Бедный Атлас, — ответила Персефона. Конюх кивнул, выражая нечто похожее на сочувствие, но держал голову опущенной. Персефона плохо знала этого конкретного работника. Те немногие разы, когда она сталкивалась с ним, он был тих и застенчив. — Ему хотя бы лучше?

Конюх снова кивнул.

— Да, Ваша Светлость.

— Ну что ж, тогда я надеюсь, что он...

Грохот копыт привлек ее внимание к главным воротам Фалстоуна. Адам и Гарри как раз въехали во двор и осадили коней. Гарри выглядел лучше, чем когда-либо с момента своего возвращения.

Персефона улыбнулась джентльменам, когда они приблизились. Гарри ответил на улыбку. Адам снизошел до того, что признал ее присутствие легким наклоном головы.

«Друзья приветствуют друг друга», — напомнила она себе, когда желание просто уйти стало сильнее.

— С возвращением, — сказала она, когда они подъехали. Адам не ушел прочь, и это она предпочла счесть ободряющим знаком.

— Доброго утра тебе, Персефона, — отозвался Гарри с неформальным поклоном.

— Доброе утро, Адам. — Персефона внимательно наблюдала за ним. Каким он будет сегодня — дружелюбным Адамом или угрюмым Адамом? Это было почти невозможно предсказать.

— Доброе утро. — Адам подчеркнуто не смотрел на нее. Почему он так поступал? Понимал ли он, как это раздражает? — Как сегодня Атлас?

Она сдержала вздох.

— Боюсь, он еще не готов к прогулке. — Персефона взглянула на конюха, с которым разговаривала, но тот уже ушел, без сомнения, имея массу работы. — Полагаю, нам придется отложить нашу осаду.

Губы Адама дрогнули. Если бы Персефона не наблюдала за ним так пристально, она бы этого не заметила. Она ожидала, что он никак иначе не подтвердит их разговор, и все же была благодарна даже за эту малую реакцию.

Глаза Гарри метнулись от одного к другому с выражением заинтригованного недоумения.

— Вы двое планируете осаду?

Персефона перевела взгляд на Адама. Он не смотрел ни на одного из них. Адам и вправду выглядел необычайно увлеченным, наблюдая за тем, как Джон Хэндли водит по кругу кобылку Лютик. Но Персефоне этого было мало. Теперь, когда её мечты померкли и сузились до одной лишь надежды на дружбу, она не могла больше довольствоваться этой глухой стеной молчания, что стояла между ними.

Затем глаза Адама на кратчайшее мгновение переместились на нее. И его губы изогнулись в самой легкой, мимолетной улыбке. Почти прежде, чем Персефона успела осознать увиденное, Адам снова отвернулся, чтобы следить за кобылкой, прыгающей по загону. Но этого было достаточно, чтобы Персефона улыбнулась в ответ.

— Почему у меня такое чувство, что мое присутствие сейчас не слишком ценят? — проговорил Гарри с оттенком веселья.

— Я полагаю, Гарри, ты должен часто это чувствовать, — сухо ответил Адам. Он отвернулся от загона и пошел прочь. — Но если ты пойдешь сейчас, у тебя будет масса времени, чтобы собраться.

— О, но ты же будешь по мне скучать. — Гарри рассмеялся, следуя за Адамом.

— Я ни по кому никогда не скучаю. — Адам не остановился, не оглянулся и, казалось, ему было все равно, идет ли Гарри следом.

«По мне он уж точно не скучает», — подумала Персефона, глядя, как расстояние между ними увеличивается. Джордж Сэнфорд, один из двух ее лучших друзей на протяжении всех лет взросления, всегда не забывал предложить ей руку. Он ни разу не оставлял Персефону идти в одиночестве.

Персефона с шумом выдохнула воздух. Он облачком сконденсировался перед ее лицом. Она потерла свой холодный, вероятно, покрасневший нос и снова повернулась к загону. Лютик продолжала капризничать. Джон Хэндли, казалось, был вполне доволен тем, что дает строптивой лошади выплеснуть свое разочарование.