— Спал? — переспросил Адам с иронично поднятой бровью. — В этом-то и проблема.

— Проблема?

— Я не могу уснуть. — Он покачал головой, поражаясь нелепости ситуации. — Ты испортила мне комнату.

— Что ты имеешь в виду под словом «испортила»? — Ее лоб прорезала морщинка недоумения.

— Прежде в моей спальне было тихо. А потом стала приходить ты и издавать все эти звуки…

— Звуки?

— Когда спишь.

— Я издаю звуки? — Бледность на ее лице сменилась нежным румянцем.

— И ворочаешься, — добавил Адам. — Постоянно.

— Боже правый, — прошептала она, прижимая ладони к щекам. Одеяло соскользнуло на пол.

Адам раздраженно вздохнул и вернулся к ней.

— Никогда в жизни мне не было так неловко. — Персефона отвернулась от него. — Я была совершенно уверена, что ты спишь.

Адам снова поднял одеяло и укутал ее. Лаванда. Адам отступил на шаг.

«Дистанция», — напомнил он себе.

— Должно быть, ты считаешь меня последней трусихой, — прошептала Персефона. — И нахалкой. И… и…

Адам протянул ей руку. Она стояла молча, просто глядя на его ладонь. Адам опустил руку. Очевидно, она нуждалась в его обществе не больше, чем его собственная мать или любой другой человек, которого он когда-либо знал.

Адам пошел прочь к двери. Ему вообще не следовало входить. Герцог Килдер ни у кого не просит милостей. Когда-то он научился заставлять себя спать, сможет и теперь. И ему все равно!

— Адам?

Он замер на месте.

— Я действительно издаю звуки во сне?

Он кивнул.

— Сильные? — В ее голосе слышалось смущение.

— Нет. — Он засунул руки в карманы халата. — Как… как щенок. Тихие звуки.

— И это тебя не беспокоит? — На ней было одеяло, обернутое точно так же, как и все предыдущие ночи в течение многих недель.

— Я привык. — Он почувствовал, что этот разговор ему слишком неприятен, чтобы продолжать смотреть на нее.

— Я не хочу тебе мешать. — Ее голос звучал ближе.

— Не помешаешь.

— Хорошо.

— Хорошо? — Адам оглянулся на нее через плечо.

— В твоей спальне волки пугают меня не так сильно. — Персефона даже слегка улыбнулась. Она прошла через смежную дверь.

— Неужели там они воют тише? — Адам последовал за ней.

— Нет, — ответила она. — Просто я рассудила так: если стая когда-нибудь ворвется в замок, тебя они съедят первым.

Адам был благодарен судьбе за то, что шел позади нее. Это замечание вызвало у него невольную улыбку. Стоило ей увидеть его обезображенную улыбку, и они тут же вернулись бы к «мне жаль» и «мой бедный мальчик».

Минуту спустя они вернулись к заведенному порядку. Персефона лежала, свернувшись калачиком и надежно укутавшись в одеяла. Адам уже чувствовал, как наваливается усталость.

Как случилось, что всего за несколько недель он стал зависеть от нее в такой жизненно важной вещи, как сон? Адам поклялся себе после отъезда матери двадцать лет назад, что никогда не будет ни от кого зависеть.

«Люди зависят от герцогов. Герцоги не зависят от людей», — говорил отец. До отъезда матери в город он никогда не произносил этих слов.

— Доброй ночи, Адам, — донеслось из кокона одеял.

Так говорила няня Робби: «Доброй ночи, маленький Адам». Больше никто и никогда. Адам закрыл глаза. Он почти явственно видел, как она качается в кресле подле его кровати. Почему воспоминания о старой няне вдруг хлынули потоком? За двадцать лет он ни разу не вспомнил о ней, а в последний месяц эти образы не оставляли его.

— Доброй ночи, Персефона, — пробормотал Адам в ответ.

Что с ним происходило? Сегодня днем он выставил себя дураком из-за падения Персефоны. Ему следовало оставаться спокойным и бесстрастным.

Он бегал за собственной женой, практически выпрашивая ее общества. Ему нужно было, чтобы она была рядом, просто чтобы уснуть.

А теперь он еще и расчувствовался из-за детских воспоминаний.

Адам потер глаза. Возможно, это временное помешательство, нечто такое, что скоро пройдет.

— Адам?

Почему, когда Персефона произносила его имя вот так — тихо и неуверенно, его сердце начинало биться чуть сильнее? Он скосил глаза ровно настолько, чтобы увидеть говорящий сверток одеял. Как обычно, она лежала к нему спиной.

— Что? — спросил он, сумев не сорваться на резкость в своем раздражении.

Она помедлила. На мгновение Адаму показалось, что он обидел ее, и это его обеспокоило. Прежде его никогда не волновало, если он наносил обиду. Что, во имя всех чертей, с ним творилось?

— Почему ты решил жениться? — Она прошептала этот вопрос, но без слез, без всякой угрозы эмоционального всплеска. Казалось, Персефоне действительно просто было любопытно узнать его мотивы.

— В то время это казалось удачной затеей.

— А сейчас?

Что он мог на это ответить? Во многих смыслах затея обернулась катастрофой. Супружеская жизнь оказалась вовсе не такой, какой он ее себе представлял. Его план заключался в том, чтобы найти жену, которая будет настолько отчаянно нуждаться в браке, что ей будет безразлично, каков ее муж. А когда мужчина женится на отчаявшейся, равнодушной женщине, отвечать ей взаимностью — проще простого.

Но он женился на Персефоне. Вместо привычной жизни в Фалстоуне он ловил себя на том, что думает о ней и тревожится за нее. Ей полагалось быть невзрачной и непривлекательной, но она была мила — даже более чем мила, право слово, — и от нее исходила аура решительной жизнерадостности, какой он не встречал ни в одном человеке. Она пыталась улыбаться сквозь слезы. Она стойко встречала невзгоды. Она не была запуганной или сломленной.

Она была совсем не тем, чего он желал. Такую леди, как она, как он начал осознавать, не так-то легко выбросить из головы.

— Миссис Эдкок сказала, что ты будешь. — Ответ Персефоны застиг Адама врасплох. В своих раздумьях он почти забыл о ее присутствии.

— Сказала, что я буду — что? — Было странно разговаривать с грудой постельных принадлежностей.

— Сожалеть о том, что женился на мне.

Адам почувствовал, как напряглась его челюсть.

— Несколько дней назад у Пойнтеров миссис Эдкок сказала мисс Гринборо, что большинство джентльменов, которые покупают себе жену, в конце концов жалеют о приобретении. Было совершенно очевидно, что она намекала на наш брачный контракт.

Все тело Адама обратилось в слух. Он знал, что мистер Эдкок — пустомеля и наглец, но не осознавал, насколько они с женой стоят друг друга.

— Миссис Эдкок упоминала о своем внушительном приданом не менее дюжины раз. Поэтому я решилась спросить леди Хеттершем — достаточно громко, чтобы миссис Эдкок услышала, — не кажется ли ей странным, что некоторым дамам приходится предлагать деньги потенциальному жениху, дабы довести его до венчания. Ни один джентльмен не примет лошадь с такой дурной славой, что его приходится подкупать, лишь бы он на нее хотя бы взглянул.

Он рассмеялся. Адам Бойс, герцог Килдер, на самом деле рассмеялся вслух. Он не мог припомнить ни единого случая за последние двадцать лет, когда бы он так хохотал.

— Мне показалось, у миссис Эдкок чай вот-вот брызнет из ушей, такой разъяренной она выглядела. — Персефона тоже рассмеялась. — Миссис Пойнтер с трудом сохраняла невозмутимый вид. Позже она призналась мне, что миссис Эдкок годами непомерно гордилась своим приданым. Леди Хеттершем очень сомневается, что миссис Эдкок и впредь будет так охотно упоминать о нем, по крайней мере, в кругу местных дам.

— Ты сравнила ее с лошадью? Сомневаюсь, что даже я смог бы выдать столь колкую отповедь. — Он снова усмехнулся. — Отличная работа, Персефона.

— Я уже много лет ни с кем не вступала в перепалку, — хихикнула Персефона.

Хихикнула? Почему-то Адам никогда не представлял, что взрослая женщина может издавать такие звуки. И, что еще более странно, он поймал себя на том, что улыбается.

— Я чувствовала себя настоящей воительницей. — В ее голосе звенел смех. — Возможно, перед следующим визитом к ним мне стоит примерить какой-нибудь из доспехов. Я могла бы подыскать в оружейной турнирное копье и попросту выбивать противницу из седла, когда она будет подъезжать к дому священника. Я стала бы грозой всей округи.