Несмотря на их зарождающуюся дружбу, непринужденность Персефоны и Хьюитта не давала Адаму покоя. Он убеждал себя: будет невозможно заставить Хьюитта возненавидеть присутствие Персефоны, если она ему так нравится. Хьюитт должен видеть в ней угрозу — единственного человека, способного лишить его наследства. И тогда, когда Хьюитт будет в самом глубоком унынии, Адам выставит его вон, зная, что тот больше не вернется.

В присутствии Хьюитта Адам старался садиться рядом с Персефоной при каждой возможности. И, к своему удивлению, находил, что это вовсе не в тягость. Время от времени она одаряла его одной из своих великолепных улыбок или смеялась от души, и Адам ловил себя на том, что почти улыбается ей в ответ.

Он стал искуснее в выборе места, усаживаясь так, чтобы к его прекрасной невесте была обращена лишь неповрежденная шрамами сторона лица. Пару раз Адам ловил себя на мысли: почему он так упорно скрывает от неё свои шрамы? Он не прятал их с самого детства. Еще тогда он решил, что не позволит уродству запугать его, не даст другим использовать свою боль как оружие. Но с того мгновения, как он увидел Персефону в часовне Фалстоуна, он не желал — практически не мог — дать ей повод для отвращения. И она не выказывала его. Пока что.

***

За обедом, на третий день пребывания, Хьюитт уже не давился портвейном. По крайней мере, в этом он преуспел. Однако днем он поспешно ретировался из гостиной, стоило Адаму достать дуэльные пистолеты. Тот всего лишь собирался их почистить.

«Трус», —с улыбкой вспомнил Адам.

Войдя в гостиную, Адам первым делом поискал глазами Персефону. Она не улыбнулась ему, как в прошлые два дня. Она сидела, склонившись над листом бумаги.

Адам напрягся. Неужели она раздобыла еще одну карту? Он пересек комнату, полный решимости не позволить Хьюитту увидеть, как она изучает план собственного дома. Подойдя ближе, он понял, что бумага исписана мелким почерком — письмо.

Персефона заметила его и подняла глаза. Они были полны слез, которые уже катились по лицу. Она перевела взгляд с Адама на Хьюитта, точно моля о чем-то, но о чем — Адам не мог понять. Внезапный прилив сочувствия сковал его. Он не желал привязанностей, не хотел чувствовать сострадание или тревогу.

Первым заговорил Хьюитт:

— Силы небесные! Что, ради всего святого, случилось?

— Произошло сражение. — Голос Персефоны дрожал.

Её братья. Адам почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Неделю назад, — прошептала она.

«Двадцать первое октября», —подсчитал Адам в уме.

— Близ мыса Трафальгар. — Слова давались ей с трудом. — «Триумфатор» понес тяжелые потери.

— А что твои братья? — Хьюитт задал вопрос, который вертелся на языке и у Адама.

Слезы потекли еще быстрее, подбородок задрожал.

«Нет», — подумал Адам, садясь рядом с ней на софу и не зная, что делать.

— Эвандер погиб.

13.

Семь дней прошли как в тумане из горя и слез с тех пор, как пришло известие о гибели Эвандера при Трафальгаре. В той же битве пал и великий адмирал Нельсон. По предварительным подсчетам, число погибших превышало четыре сотни, а раненых было втрое больше. Имя Эвандера значилось в первом же списке павших, достигшем Лондона, один из дядей папы прислал весточку в Шропшир и ей самой, едва прочитав его. Судьба Лайнуса оставалась неизвестной.

В памяти Персефоны Лайнус запечатлелся таким, каким был в день отъезда: он изо всех сил старался казаться храбрым, но в глазах его застыли страх и предчувствие беды. Силы небесные, он был совсем ребенком, всего одиннадцати лет от роду. Столько же сейчас Дафне. Как она могла позволить ему уйти в море?

И теперь он остался совсем один, лицом к лицу с ужасами войны, и, скорее всего, на его глазах погиб брат.

Персефона сидела в том уголке сада, куда пришла на следующий день после свадьбы, чтобы выплакать свое горе. Казалось, ей следовало бы плакать и сейчас, но сил на слезы больше не осталось. Она пришла сюда не ради рыданий, а в поисках уединения.

С той ночи, когда пришла весть об Эвандере, она на каждом шагу сталкивалась с участливым мистером Хьюиттом и ставшим еще более молчаливым Адамом. Обоими она была сыта по горло. Всё, чего ей хотелось на самом деле — это быть со своей семьей.

Персефона закрыла глаза, стараясь не видеть тусклого света приближающейся зимы. Папа, должно быть, вне себя от горя. Она почти сама вырастила Эвандера с шестилетнего возраста, после смерти матушки. Боль пронзила её. Она даже не могла вообразить, что чувствует отец, потерявший ребенка.

Сестры, верно, совсем растеряны, ведь ни одна из них не умела понимать их вечно витающего в облаках родителя. Когда его разум был чем-то обременен, он становился совершенно недосягаемым. Лишь она знала, как достучаться до него в такие минуты. Но сейчас она была слишком далеко.

А Лайнус? Неужели Лайнусу некому помочь?

Тень упала на лицо Персефоны. Она чуть приоткрыла глаза. Перед ней стоял Адам, мрачный как обычно, с длинным узким свертком под мышкой.

— Добрый день, Адам, — слабо произнесла Персефона. Ей не хотелось ничьего общества.

— Прости за беспокойство. — Адам, казалось, прочел её мысли. Он указал на сверток.

— Это пришло для тебя, и я хотел кое-что объяснить.

— Объяснить?

Адам протянул ей сверток, его губы были сжаты в суровую линию. Она взяла его и положила на колени. Адам выглядел всё более неловко. Желваки на его челюсти заиграли, взгляд метался от свертка к почти голому розовому кусту — он делал всё, чтобы не смотреть на неё.

— Присядь, пожалуйста, Адам. — Эта просьба удивила её саму.

— Мне и так хорошо, — буркнул он.

На мгновение она хотела уступить, но в итоге решила проявить характер.

— Я прошу об этом не ради твоего удобства, Адам, а ради своего собственного. У меня нет ни малейшего желания задирать голову, пока ты нависаешь надо мной.

Он удивленно приподнял бровь, но после секундного колебания присел на каменную скамью рядом с ней. Персефона и не осознавала, насколько она мала, пока Адам не занял место рядом. Их плечи соприкоснулись — скамья была настолько узкой, что контакта было не избежать, — и это прикосновение оказалось на удивление приятным. Ей нужно было почувствовать присутствие другого человека. Ей нужно было ощутить, что она не одна.

— Я сел, как ты и просила. Теперь ты откроешь коробку?

Она узнала этот властный тон. Почему он так поступает? Раздает приказы там, где можно просто попросить? Она присмотрелась к нему внимательнее. Как обычно, он не смотрел на неё, она видела лишь его левое ухо и линию челюсти. Всё его поведение кричало о неловкости. Если бы она не знала его лучше, она бы подумала, что Адам смущен или даже робок. Но ни одно из этих определений не подходило тому Адаму, которого она знала.

— Ты сказал, что хочешь объясниться по поводу посылки, — напомнила ему Персефона, продолжая искать причину его беспокойства в выражении его лица.

— Сначала открой, — пробормотал он.

«Силы небесные, он и вправду смущен!» — Персефона отогнала эту странную мысль и потянула за бечевку.

Адам постукивал ладонью по колену, его челюсть напряглась, пока он пристально изучал очередной куст. Не просто смущен, а еще и на нервах. Что же там такое?

Персефона и сама заволновалась. Она развернула бумагу. Внутри была какая-то одежда. Она провела пальцем по тому, что походило на воротник, но сквозь перчатки трудно было разобрать ткань. Она стащила перчатку с правой руки и снова коснулась синей материи.

Шерсть, решила она, но самая мягкая шерсть, которую ей когда-либо доводилось трогать.

— Я заказал это еще до того, как ты надела траур. — Голос Адама звучал почти сердито, но Персефоне послышалась в нем досада. — Она должна была быть черной или хотя бы серой. Учитывая обстоятельства.

— Ты заказал это для меня? — Персефона погладила наряд, всё еще пораженная его мягкостью, но еще больше — этим неожиданным жестом.