А то и всего щегла.

Ну, он сам нарывается. Чего он в молчанку играет?

Я сейчас прям кратенько, пока дядя-бурундук трясет это дерево… режиссера Яна на предмет орехов-признаний, пару слов скажу о фестивале в Торонто.

И о Каннах. Мы же иностранное кино! Если хотим громко заявить о себе, разве не следовало начать с Каннского кинофестиваля?

Возможно. Но есть нюанс: Лазурный берег требует мировой премьеры. Мы бы не могли стартовать с показом в Гонконге до выхода «Небесной сети» в рамках Каннского кинофестиваля.

Здесь он проходит в июле, хотя мне-прошлой вспоминался май… Может, ошибалась? Не суть, живем мы здесь и сейчас. И отложить выход в прокат до июля значило для Бай Хэ — прострелить себе крыло.

Мы бы просто не наскребли денег на запуск новых дорам. А ведь лето — это каникулы. Для меня и брательника-подельника. И лучшее время для съемок.

Пропустить? Крайне нежелательный расклад, ведь ранее уже конкретно затянулись съемки «Скайнета».

Торонто же принимает заявки с весны, с дедлайном в мае. А проходит фестиваль в сентябре. И, главное, не требует мировой премьеры.

То бишь, мы вполне могли отправить нашу кинокартину в прокат Гонконга. Следом, с «драконьей печатью», выйти на материковую аудиторию. А здесь у нас, на минуточку, больше миллиарда потенциальных зрителей.

И это вовсе не станет препятствием для выхода в Торонто, в одной из секций, отведенных для иностранного кино. Мы нацелились на «Полночное безумие».

Ночные сеансы для хорроров, боевиков, фантастики — разве это не про нашу крутую историю всё?

TIFF не так известен, как Канны, и куда как менее гламурен.

Но именно он подходил для нас лучше всего. Потому что искать выходы на «селлеров», которые «проталкивают» иностранные фильмы на кинорынки Европы и Америки, мы как-то не были настроены.

Никто из нас, даже щегол наш безупречный, не работал раньше с подобными людьми. Соваться в воду, не зная броду — дело рисковое. И мы пошли другим путем.

Наша соломенная дорожка к мировой славе начнется в Торонто.

Если, конечно, не завернут нашу заявку.

Но чего тогда режиссер Ян так хитро щурится?

— «Небесная сеть» прошла предварительный отбор, — снял воображаемый крючок с губ щегол. — Доказывая, что: «Нет судьбы, кроме той, что мы творим сами».

— И ты молчал⁈ — взъерошил обеими руками волосы оператор Бу. — Да-а-а! Торонто, жди нас!

— Бу, это только предварительное… — попытался притормозить комнатное цунами Ян Хоу. — Ещё не окончательное…

Поздно. Этого дядечку уже нельзя было остановить.

Он прыгал с ноги на ногу, потрясал руками в воздухе и кричал:

— Торонто! Торонто! Торонто!

Глава 15

Описывать безумие, что охватило наш офис после цунами дядюшки Бу, прям сложно. Пожалуй, лучше всего подошла бы аналогия с людьми, застигнутыми разбушевавшейся водной стихией на открытом пространстве. Чтобы ни намека не укрытие или хотя бы зонтик.

Скажем, это шоссе через равнину или предгорье, где их выгрузили посреди поля. До ближайшей деревни — час ходьбы, деревья далеко, куда ни глянь — одни поля.

О, скажем: Дунчуань, красная земля в провинции Юннань.

В регион мы заглядывали, когда снимали рекламу для сети пекарен «Облачный хлеб». Ребята пекут нежнейшие мягкие булочки из пшеничной муки.

А в Дунчуане растят в основном: ячмень, пшеницу, фиолетовый картофель, гречиху, рапс и горчицу. Земля там специфическая: местность гористая, минеральный состав не ахти для многих «нежных» культур.

Сам грунт богат оксидами железа, оттого он и красный (красная земля — это не для красного словца). Семицветные горы и лоскутное одеяло из «мозаичных» полей — достойное камеры оператора Бу зрелище.

Пшеница там растет совершенно обычная, но золотые поля на карминно-красной земле, да в разноцветных лоскутах — это шикарно смотрится. Камера любит сочные цвета и контрасты.

А то, что любит камера, лучше продается.

Так вот: представим, что съемочная группу в полях, что схожи с палитрой великана-художника, попадает в бурю. Вмиг краски меркнут, застятся тьмой.

Хляби небесные разверзаются, ветрище сносит, словно пытаясь сделать из людей и техники перекати-поле, а то и вовсе — крылья приделать. Сверкают молнии из чернильных туч безумными слепящими изломами.

Гром рокочет, точно это вопят разрываемые на куски небеса.

Отчаяние охватывает каждого: такое же густое, как мгла. Затем ветер стихает, дождь прекращается — буря уходит столь же внезапно, как и разразилась.

Мир вокруг возвращает себе краски.

Люди осматриваются: все промокли, хоть выжимай, но травмированных нет. Даже оборудование не критично пострадало.

Над лоскутным одеялом полей вспыхивает радуга.

Люди, что миг назад прощались с жизнью, вдыхают освеженный дождем воздух. Остро, до предельности ясно чувствуют мелочи, коих раньше, до бури, не замечали: как пахнет умытая отвесными струями земля. Как вплетаются «стежками» сладостные ароматы цветов и горечь надломленных стеблей. Как «сшивает» это сочетание острый и тонкий — точно игла небожителя — запах грозы. От искрящего провода или от кварцевой лампы исходит подобный, но здесь, в предгорьях Дунчуань, он многократно усилен.

И — радуга над полями. Как символ надежды, торжества жизни и красоты над разрушением.

Ликование уцелевших, восторг от пьянящих вздохов — полной грудью, до «краешков», как никогда не дышится в городском смоге — это всё выливается в поток эйфории.

Они смеются и танцуют под радугой, в мелких каплях — отблесках, воспоминаниях о прошедшей буре — на фоне злаков и цветов. Музыкальное сопровождение? Незачем! У них душа поет.

Такое же всеобщее ликование прокатилось по офису. Сотрудники с восторгом подхватили выкрики оператора Бу. И дружно скандировали на местный лад:

— То-лон-то! То-лон-то! То-лон-то!

Пытаться угомонить опьяненных успехом коллег? Ни к чему: заслужили, им нужно после всех испытаний и многодневных трудов выпустить пар.

Эта ворона жадно впитала их эмоции. Запомнила — в красках — свои ассоциации. Случится однажды что-то близкое к теме снимать, а у меня уже готовая сцена в наличии.

Мамочка дала им накричаться и даже сплясать. Медийная жабка внутри меня взгрустнула от того, что съемка танцев не велась, там были выдающиеся моменты. Затем восторженный люд удалось спровадить — в караоке.

Оно понятно: душа развернулась, эйфория требует выхода. С корпоративной карточкой — пусть хоть до утра гуляют. Заодно и кадровые перестановки наконец-то нормально отпразднуют.

В понедельник им официально разрешили выйти на работу попозже. Ещё мамуля озаботилась, сделала на завтра заказ «похмельного супчика». Это раньше она могла одну бледную моль собственноручно откормить утром после «удачной» вечеринки. А на такую гурьбу? Не наготовишься.

С чувством выполненного долга мы оставили ребят и девчат веселиться, а сами тихонько испарились с этого праздника жизни. Утром одной вороне в школу! Рекордные сборы не дают освобождения от занятий.

О сборах: да, тридцать один миллион — это круто. Звучит впечатляюще, да и «шуршит» будоражащей перспективой.

Но что из этого реально получит Бай Хэ? Валовый кассовый сбор первым делом «подрезает» налоговая. Три процента — налог на добавленную стоимость.

Далее — традиционно — следует уважить стариков… Шучу, но не вполне: ещё пять процентов отчекрыживает Фонд поддержки кино. Кому там и куда уходят денежки — этой вороне неведомо.

Следом открывает широченную пасть кинотеатр. Каждый, где крутился фильм. У нас усредненный контракт, он же — золотая середина. Мы делим прибыль с кинотеатрами пятьдесят на пятьдесят.

Вообще разброс случается: от сорока пяти до пятидесяти пяти. Можно выторговать себе уникальные условия с выплатами побольше, но для этого нужно быть гигантом в индустрии. Это (оптимистично: пока) не про Бай Хэ.