Кто-то что-то опрокидывает впотьмах, но грохот уже никого не пугает. Не стекло с осколками, и ладно.

Шок застит людям взор, что вспышка кварк-глюонной плазмы.

Бум-бум-бум — это кто-то из сотрудников скачет от радости. Не все, знаете ли, эмоциональные истуканы.

— Цзяю-цзяю-цзяю! — заводят торжественно от окон (там тоже темнота, свет вырубили во всем районе). — Бай Хэ! Тяньван! Ваньсуй!

Подхватывает центр, следом начинают голосить по всему офису.

— Ваньсуй! Ваньсуй! Ваньваньсуй!

Меня так захлестывает чужими эмоциями, что даже перевожу не влет, как обычно, а с запозданием.

Сотрудники не просят подлить им маслица («цзяю» дословно: добавить масло), это такая кричалка: «Давай! Вперед!»

Ура тут не кричат (кроме туристов и меня), и это прямо близкая замена.

Бай Хэ переводить излишне. Тяньвань — это Небесная сеть. Наше легендарное кино: по меркам Гонконга побить рекорд сборов — равно получить статус легенды.

Ваньсуй — это не то, что можно было бы подумать. Это — «долгая лета», дословно — десять тысяч лет. Исторически — выражение почтения к императору. Или боевой клич.

Слышали ниппонское: «Банзай»? Откуда, думаете, пошло?

Да как и многое, многое другое. Их адаптация нашего пожелания долголетия.

Вот громогласное, звучное, многоголосое, отражающееся от стен и резонирующее в сердцах, троекратное прославление — это: «Десять тысяч лет жизни, десять тысяч лет, бесконечных десять тысяч лет!»

Оно, конечно, больше к творческой студии и нашему совместному шедевру обращено. Не к какой-то конкретной личности.

Но так это победно и величаво звучит!

Реально — прошибает. Хвала, что облаченный в слова ярчайший праздничный салют.

А ещё: простая арифметика. Тридцать один миллион — это шестьсот тысяч зрителей. Плюс-минус. Откуда разброс? Есть же залы повышенной комфортности, там цены на билеты отличаются.

У меня нет раскладки по залам и точной стоимости каждого места в любом из кинозалов Гонконга. А то посчитала б точнее.

Понимаете? Шестьсот тысяч человек за четыре дня пришло на «Небесную сеть». Каждый из них отдал два с половиной часа драгоценного времени, свои слезы, смех, ужас, облегчение, щемящую тоску в груди… Они доверили нам свои чувства.

То, что нельзя купить за деньги.

Звук тяжелого китайского вока (сковорода такая), мерно ударяющего по чугуну, теперь звучит в их ушах.

И звуки оркестровой музыки в акустике гротов Лунъю.

Лазерные лучи и игрушечные машинки запечатлели их глаза. Раскуроченные здания и яркую живость Гонконга. Кошмар и восторг: всё то, что считывал и зарисовывал Ян Хоу — бывало, что и на салфетках, потому что ничего другого не оказалось под рукой.

То, что мастерски ухватила потом живая — в руках дяди Бу — видеокамера.

Накал страстей: один только безмолвный крик Кейси Ди перед детской площадкой стоит дюжины Оскаров. Голая эффективность машин, такая жуткая, такая достоверная. И несколько «ниточек», сшивающих — сцена за сценой, стежок за стежком — воедино невозможные контрасты: Ли Чжун, Хэ Тяньмин, эта ворона.

Каждый из тех, кто купил билет и занял место в темном зале, впитал эту историю.

Критики? В джунгли их, с шимпанзе воевать за бананы.

Зрители сказали — и показали — чего стоит наш фильм.

— Мы сделали это! — уже чуть попроще, но столь же гордо, победно выкрикивает Чу Суцзу.

— Мы сделали это! — повторяет за нею почти что весь офис.

Кто-то всхлипывает: в точечной подрагивающей подсветке не особо различишь, кто именно. Казалось бы: всё супер, чего хлюпать носом?

Просто человечек впервые прикоснулся к чему-то невероятному, невообразимому. И теперь не знает, как на это реагировать. Вот организм и устроил слезливый водопад, чтобы не распирало от избытка чувств.

— Спасибо всем! — когда звучит голос Лин Мэйхуа, все смолкают. — За ваше усердие: я же знаю, что вы засиживались допоздна, отказывались от выходных. Всё ради выхода «Небесной сети». За ваше безграничное доверие. За то, что вы — часть Бай Хэ! Отдыхайте сегодня! У Суцзу моя карточка для оплаты расходов. Премия будет ждать всех вас завтра.

— Спасибо, госпожа Лин! — звенит в воздухе общее.

— Я не шутила, когда распорядилась об отдыхе, — улыбается мама: в синеватом отсвете от экранной заставки с семейным фото в степи, довольно символичном в свете успеха «Скайнета». — Что значат эти кассовые сборы?

— Что? — взбудораженные сотрудники откликаются эхом.

— У нас есть бюджет на новый проект, — радует их «свеженьким» Мэйхуа. — Или даже два… Все подробности — на следующей неделе. Чтобы вы пока не думали о работе, и повеселились от души. Главное: мы снова будем создавать не что-то, хорошо продающееся. Мы снимем — в очередной раз — то, во что верим.

Именно в этот момент, на финале маминой речи, включается свет.

— Вперед, Бай Хэ! — воспринимают это, как добрый знак, сотрудники. — Вперед!

Аж ушки закладывает от возгласов. Чистое безумие, но мне нравится.

— Ты так спокоен, — дядя Бу обращается к старинному приятелю. — У нас вообще-то событие, а ты тут стоишь с лицом ученого-философа.

— Гонконг всего лишь стартовая площадка, — ответил Ян Хоу. — Успех в нем — это приятно, но даже провал мало что значил бы.

— Сноб, — припечатал друга оператор. — Заелся. Не зря Ван Жисян назвал тебя «поглотителем бюджетов».

Фыркаю тихонечко: это о продолжении истории с плагиатом. Тот режиссер Ван, снявший юморной боевичок с путешествиями во времени, на «Небесную сеть» сходил.

Лучшие места, зал для особых гостей, все дела. Только дурак или махровый трудоголик (за неимением времени) от такого — забесплатно — отказался бы.

Ван из появления устроил шоу, требовал красную дорожку и обещал дать интервью самой смазливой журналистке… Шумиху нагонял, словом.

После сеанса разразился речью. Там он прославлял свое художество. Не осуждаю: для любого отца его детище — краше всех. А для режиссера все его кинокартины, как дети.

О нас же высказал: «Я тут глянул, сколько стоят билеты у желтого скота… Так и быть, чек можете не присылать. Денег у вас, сейчас, наверное, и нет совсем. Глядя на спецэффекты, видно: этот ваш режиссер Ян смачно поглотил весь бюджет».

За словом в карман режиссер не лезет. Похоже, он тот еще тролль восьмидесятого уровня.

— Ради отличного результата денежек вовсе не жалко, — не удержалась, каркнула в защиту режиссера Яна.

Он меня как-то музой называл? Плоха та муза, что пилит творца за презренный металл.

Яну Хоу ещё проект с кодовым названием «Система» снимать! Там размах на эффекты и графику не меньше ожидается.

— Взгляд Мэйли на вещи шире, чем у тебя, Сунлинь, — усмехнулся краешком губ наш щегол. — Но я говорил о другом. Наша цель — не Гонконг. Достижение приятное, но локальное. Впереди у нас выход в материковый прокат. И…

Ян Хоу вздохнул, улыбнулся. Направил взгляд в потолок.

— И?.. — переспросил-передразнил его оператор-бурундук.

Бу — бурундук, если кто запамятовал.

— Бу! Даже белка помнит, куда сложила на зиму орехи, — щегол вот точно помнит, кто есть кто. — Торонто! Ты же был с нами, когда оформляли заявку.

— Вот ты про что! — вытянулось лицо у главного оператора. — Но там же… сотни заявок. Рассмотрение, согласование. Показ на Международном кинофестивале в Торонто — это не слепой кошке наткнуться на дохлую мышь, Хоу!

Щегол снова растянул губы в легкой усмешке. И опустил взгляд. Молча.

— Хоу⁈ — почти что прохрипел Бу Сунлинь.

Эта ворона едва не проревела вместе с ним.

Неужели?.. Да нет, маме сообщили бы первой.

Или нет? Там же отделение Бай Хэ в Гонконге, где Ян Хоу числится главным. Более-менее «свои» в курсе, потому и сухоголосый дядечка из кинопрокатной компании звонил напрямую Мэйхуа.

Но TIFF — это далекая канадская история. У них есть данные по фильму-претенденту, по ним они и ориентируются.

— Хоу, не молчи! — ещё немного, и щеглу помнут пиджак.