Его высокомерие окружало его, как ядовитое облако влажного воздуха, аэрозольной болезни. И он глубоко вдыхал эту заразу вокруг себя. Я наблюдал, как он ходит по магазину. Наблюдал, как он спорит с продавцами, отказываясь прикрыть лицо, как те покупатели, которые убили Элизабет, дышали смертью в ее легкие, кашель, хрипы, удушье, смерть.

- Это, блядь, Америка! – заорал он на кассиршу, попросившую его надеть маску.

- Это свободная страна! – завопил он на покупателя, вставшего на ее защиту.

Фонтан бессмыслицы.

- Она просто делает свою работу.

- У нас пандемия.

- Люди умирают!

Ему было все равно. Он отказывался жить в страхе. Именно так я понял. Я знал... я знал, что он примет меня, как залитого кровью Cпасителя.

Я последовал за ним в безлюдную ночь. Тихую ночь. Безлунную, беззвучную, беззаботную, беспечную ночь. Я последовал за ним к его грузовику, увешанному флагами. Черно-бело-синими флагами. С наклейками и лозунгами Трампа. "Приди и забери!" "Еще четыре года!" "К черту Байдена!" "Сделаем Америку снова великой!" Снова? Снова? Снова? Фонтан бессмыслицы. Я сделаю его мучеником за его безнадежное дело.

Я был в маске. Я был в перчатках. Я сократил дистанцию. Я ударил его упрямую голову камнем. Я пнул его ненавистный рот рабочим ботинком. Пыльным и перепачканным грязью рабочим ботинком. Я не мог найти свой молоток. Я не планировал этого. Я смотрел, как его глаза закатываются, руки бьются. Его рот, его голова, красное... красное... красное... Моя футболка стала красной. Раны на голове кровоточат, как ложь и догма, из уст невежественных – фонтан бессмыслицы. Я обмотал его голову моей любимой футболкой, футболкой со "Звездными войнами", которая раньше не была красной, и бумажным пакетом из-под продуктов, который тоже раньше не был красным. Я связал его конечности удлинителями, шнурами-банджи, двухметровым куском бечевки – всем, что было у меня в багажнике. Я не планировал этого. Я не планировал заткнуть этот фонтан бессмыслицы.

Я положил его в багажник. Я положил его продукты в багажник. Я не снимал маску. Я не снимал перчатки. Но я не соблюдал дистанцию. Я отвез его в подвал, уложил на стол, где моя Элизабет занималась рукоделием – скрапбукингом, вязанием, вышиванием, шила маски для работников первой необходимости, таких как она. Потому что было необходимо, чтобы ублюдки получали свои жирные бургеры и непомерно дорогие молочные коктейли – более необходимо, чем жизнь Элизабет. Я вытер слезы, когда привязывал его к столу шнурами-банджи, бечевкой, полосками ткани, скотчем – всем, что мог найти в ящике для рукоделия Элизабет. Я вытер слезы, когда нашел ее оранжевые ножницы, ножницы за двадцать долларов – ножницы для рукоделия Элизабет, те самые, из-за которых мы спорили – "зачем кому-то ножницы за двадцать долларов?" – они были нужны мне сейчас.

Мужчина без маски извивался и кричал, вопил и дергался. Я заверил его, что его смерть будет быстрой. Быстрее, чем смерть Элизабет. Быстрее, чем кашель, хрипы, удушье, смерть, ожидающая его, если бы я его не спас. Я позабочусь о том, чтобы он страдал всего несколько часов. Не недель. Не как Элизабет. Я позабочусь о том, чтобы его близкие никогда не стояли беспомощно у его смертного одра, глядя, как он хрипит и задыхается. Я спасу его. Я спасу его.

В первый час я удалил его самодовольную усмешку, оторвав его щеки и губы, как сдирают кожуру с манго – влажно, липко, сочно, кроваво, капая с моих пальцев. И заставил его улыбаться.

Во второй час его улыбка стала меня раздражать, беспокоить, злить – улыбка, как у светящегося шара для Хэллоуина, наглая, ухмыляющаяся, ослиная улыбка. Элизабет не улыбалась – и ему не следует. Итак, я удалил его зубы, выковырял их один за другим ножницами Элизабет и вязальными спицами. Это была работа – грязная, кровавая работа. Но это было лучше, чем смерть Элизабет. Это было милосердие. Смерть, которую я предлагал, была быстрее, чем удушье, как задыхалась Элизабет – медленно задыхаясь, удушаемая собственными легкими, в течение дней и недель. Я мог бы потратить часы, не торопясь, и все равно быть более милосердным, чем болезнь. Ангел милосердия. Залитый кровью Cпаситель.

В третий час я позаботился о том, чтобы он никогда не мог размножаться. Он никогда не сможет размножаться.

В четвертый час – последний час – я использовал те самые ножницы за двадцать долларов и молоток с гвоздодером, чтобы вскрыть его грудину и извлечь его серо-черные легкие, как извлекают плод из утробы. Сердечно-сосудистое кесарево сечение. Пропитанные углем, никотином, раковые легкие. Потребовалась работа, чтобы извлечь их – грязная, кровавая работа. Он кричал, вопил и визжал сквозь кляп из скотча и клочьев ткани, пока я тянул, дергал и вырезал его легкие оранжевыми ножницами за двадцать долларов. Он бился, судорожно дергался, сопротивлялся и проигрывал, хрипел, булькал, задыхался, тонул и умирал – намного быстрее, чем Элизабет.

Я был его залитым кровью Cпасителем. Он не страдал, как страдала Элизабет. О, он страдал – но не так, как Элизабет. И он сохранил свою свободу и свои права – на голое лицо, но не на дыхание. Не на выдыхание влажного воздуха, ядовитого облака аэрозольной болезни, которую вдыхают работники первой необходимости, рискуя жизнью, чтобы принести ему, блядь, бургер. Но не на дыхание. Никогда не на дыхание. Никогда. И никто – никто – никогда не скажет ему надеть, блядь, маску.

- Это, блядь, Америка!

Я вытер слезы. Гребаная Америка.

Перевод: Джей Арс

Донни Гудман

"ИНФЛУЕНСЕРЫ"

Престон был на полпути доедания большой банки кремового арахисового масла, когда обосрался.

Это не случайность.

Он лежал на голом матрасе, напряженно тужась и кряхтя, пока поток экскрементов заполнял серые XXXL спортивные штаны, которые облепляли его бледные бедра. Он ничего не ел, кроме арахисового масла, в течение 16 часов, поэтому получившаяся каша, пропитывающая хлопчатобумажную ткань, представляла собой маслянистую, светло-коричневую жижу, воняющую гнилыми арахисами и разлагающимся веществом, которое когда-то было поймано внутри 22-футового лабиринта его тонкого кишечника.

Через комнату Эми облизала губы.

На фоне усилий Престона по опорожнению кишечника раздается серия электронных чириканий. Он посмотрел в маленькую веб-камеру, которая былa установлена на стуле рядом с кроватью.

- Спасибо за донаты, ребята и куколки, - сказал он, преувеличенно показывая большой палец маленькому объективу.

Эми вошла в кадр и взяла шоу на себя. Она подмигнула камере и медленно начала стягивать резинку с большого живота Престона. Ей потребовалось несколько сильных рывков, прежде чем правая штанина штанов сползла вниз, вываливая поток дерьма в ее ладони. Чирикания, исходящие из динамиков компьютера, нарастают до непрерывного шквала шума. Эми наклонилась к левой ноге Престона и прошептала ему:

- Мы на шести тысячах токенов, малыш.

Она закончила процесс стягивания штанов с тела Престона, ее возбуждение достигло пика в идеальный момент. Она больше не играла для аудитории.

Это то, чего она ждала весь день.

Она вдавила лицо в спортивные штаны Престона, вдыхая запах, одновременно зачерпывая комки экскрементов в открытый рот. Она сорвала с себя майку и размазала жидкость по голой груди, постанывая от удовольствия. Высасывая пленку с пальцев левой руки, она работала правой рукой, потирая внешнюю сторону своей вагины. Престон в недоверии посмотрел на активный чат.

Он прошептал ей в ответ:

- Девяносто тысяч одновременных зрителей, детка. Новый рекорд.

Она встретилась с ним взглядом и улыбнулась в последствиях землетрясающего оргазма. Ее обычно ярко-розовая линия десен была покрыта коркой дерьма. Удовлетворенная, она решила, что пора заканчивать стрим.