И правда – мой телефон.

– Надо же, впервые в жизни забыл, – сказал я, будто оправдываясь.

– Так вы не нарочно? Серьезно?

– Нет, и правда странно, что забыл, – я глупо улыбнулся и сунул телефон в карман. – Спасибо, что догнал.

И впрямь странно – я никогда раньше не расставался с телефоном. Телефон был продолжением моей руки, вторым после компьютера. Иногда я менял их местами. Ник давно это заметил. И любил повторять, что для него скрипка – это всего лишь инструмент, а вот мои телефон и компьютер для меня – протезы, а не инструменты.

Я никогда особо об этом не задумывался.

– Если бы не догнал вас, принес бы домой. Я… – парень замялся, смущенно теребя край ветровки, – учусь на вечерних курсах, каждый день. Хочу стать таким, как вы. Вы же гений, все так говорят. Не будь вы гением, босс ни за что не взял бы вас в партнеры – так и мисс Тэтчер считает, – он прикусил губу, искоса глядя на меня. – Как думаете, смогу я стать таким, как вы?

– Знаешь, я и сам не хочу быть собой, – вырвалось у меня помимо воли.

Парень остолбенел. Я тоже.

В этот момент я понял, что он заметил папку и узнал ее – то есть прекрасно понял, что происходит. Наши взгляды встретились – в его глазах читалось недоумение. Я смотрел на него вопросительно.

– У вас папка упала… – осторожно начал он.

«Молодец, – подумал я, – деликатность достойная Нобелевской премии».

– Да, упала, – согласился я, но и не подумал вытаскивать ее из мусорки. Просто стоял и смотрел на нее.

Через секунду он не выдержал:

– Что происходит? – спросил он встревоженно.

– Я не могу, – только и выдавил я.

Единственное, в чем я сейчас был странным образом уверен, – я не могу поступить иначе.

– Просто не могу.

– Понимаю, – сказал он, хотя черт его знает, что он там понял, если я сам ничего не понимал.

– Но… – произнес он с беспокойством, – тогда надо затолкать ее поглубже, – и резким движением окончательно утопил голубую папку в недрах мусорной корзины. – Вот так, – он вытер руку о штанину, стирая следы содеянного. – Теперь ее не видно. Правда, если вы передумаете, достать ее оттуда уже не получится.

Он развернулся и побежал было прочь, но вдруг остановился и сделал несколько шагов назад. Я все еще стоял у урны с совершенно пустой головой.

– Мистер Джеймс… – он смотрел на меня с любопытством.

– Да?

– Зачем вы это сделали, если не секрет? – он кивнул на урну.

– Не знаю! – рявкнул я.

– Извините, – пробормотал он, пятясь, словно опасаясь, что я в припадке безумия на него наброшусь.

Именно безумцем я и выглядел – кто в здравом уме выбросит в мусор предложение стать партнером Toys & Bulls?

– И что теперь? – он явно понимал, что в агентство я больше не вернусь. – Куда вы пойдете?

– В музей. Вон туда, – я двинулся с места.

– Зачем вам в музей? – он пошел рядом.

– Хочу посмотреть на челюсть мамонта. Это помогает прояснить мысли.

– Тогда идите, – сказал парень и, прежде чем уйти, еще раз взглянул на меня: – Я ничего не скажу в агентстве.

Я благодарно кивнул в ответ, и мы расстались. Он поспешил в Toys & Bulls. Я – в Плейстоцен.

Не помню, сколько раз в детстве я стоял как завороженный перед челюстью мамонта за музейным стеклом. В дни, когда все шло из рук вон плохо, я прогуливал школу и приходил сюда. Челюсть мамонта утешала меня, напоминая, что нет ничего вечного. От существа, которое когда-то было почти божеством – огромного, мохнатого, внушавшего страх, – осталась лишь кость на подставке.

И правда: если смотришь на то, что двести тысяч лет назад помогало исполинскому зверю пережевывать пищу, плохие отметки, несправедливые учителя, суровость тети Дафны и исчезнувшие неведомо куда родители уже не кажутся такой бедой.

В первый раз меня привез сюда прадед на мотоцикле. Он остановил Долли у музея и сказал, что внутри есть нечто особенное, достойное моего внимания, нечто очень поучительное. Взял меня за руку и своей быстрой походкой повел к витрине с челюстью мамонта. Мы остановились перед ней, и он больше не произнес ни слова. Я тоже молчал. Мы так долго стояли в тишине перед этой желтоватой обветшалой костью, что в конце концов меня охватила невыносимая тоска, и я признался в этом прадедушке – с ним я не стеснялся говорить о своих чувствах.

– Вот как? – сказал он. – А что тогда должен чувствовать этот бедняга, запертый здесь? Этот бедняга, который много веков назад беззаботно пощипывал травку? Ему что, плакать надо? Марк, всякий раз, когда жизнь покажется тебе бессмысленной, приходи сюда – и то, что осталось от мамонта, с тобой заговорит.

И я стал приходить один. Признаться, первое время ничего особенного не происходило. Но однажды меня словно озарило – я вдруг с потрясающей ясностью осознал, насколько ничтожен я со всеми своими проблемами, тревогами и переживаниями перед лицом вечности и насколько, напротив, это существо в витрине было неизмеримо богато Временем. Мне удалось услышать, что оно мне говорит. Или, по крайней мере, я это вообразил – но так убедительно, что с тех пор возвращался сюда всякий раз, когда попадал в переделку.

Еще помню, как в тот первый раз, выйдя из музея, прадедушка взял меня за руку и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

– Ну что, видел это создание? Видел, во что можно превратиться за двести тысяч лет?

И сейчас, стоя у входа в музей, я вспоминал обо всем этом. Разумеется, он был закрыт. В пять вечера двери запирались. Это был второй раз, когда я опоздал. Первый случился много лет назад, в день смерти прадедушки. Тогда я примчался сюда, надеясь каким-то образом отыскать и его след. Но музей был закрыт. Я сел на землю и думал о челюсти мамонта, одиноко покоящейся в темных залах, – это казалось невыносимо грустным.

К тому же у прадедушки хватило бестактности умереть, когда я был в школе, так что его последних слов я не услышал. Когда я спросил тетю Дафну, что он сказал, она поджала губы и процедила сквозь зубы:

– Его последние слова были… – она выдержала долгую паузу, а потом выпалила: – «Идите все к черту… все, кроме Марка».

И произнесла это с такой неохотой, что я понял: она говорит правду. Кроме Марка, сказал он.

Снова и снова прокручивая в голове эти слова, я думал: «Не напрашиваюсь ли сам на то, чтобы меня послали ко всем чертям за то, что я выкинул – в буквальном смысле выкинул в мусор – предложение стать партнером Toys & Bulls? Почему не бегу все исправлять, не мчусь к Гермионе с рассказом о потерянной папке? А может, наоборот, раз уж выбросил папку, следовало идти до конца и с легким сердцем послать к черту эти документы, годы, проведенные в оцепенении перед компьютером, где я делал деньги для других и для себя, но всегда с камнем на сердце? Может, именно так и надо было поступить. Тогда идите все к черту. Все, кроме Марка!»

Вечерело, и я представил себя в компании челюсти мамонта в пустынных полутемных залах. От прадеда не было ни следа. Теперь и он погрузился в одиночество веков. Он – с челюстью мамонта. А я?

– Черт возьми… – я сделал глубокий вдох, чувствуя нехватку воздуха.

Взглянул на телефон: пара сообщений и несколько электронных писем. Сообщения от Сьюзан: «Где ты? Куда пропал? Мы скоро садимся за стол». Ах да, ужин с ее закадычными подругами! Уже иду. Скоро буду.

Еще три электронных письма.

Открыл первое. Отправитель: [email protected]. Тема: «Ты за это еще заплатишь». Текст с омерзительными подробностями намекал на мои тесные отношения с Чиспи – «Ты же знал, что он педик, да?» – и с этой стервой Гермионой, вот почему тебя взяли в партнеры! «Не орел мой коллега, не орел», – подумал я – поливает грязью, но в лицо сказать боится.

Открыл второе. Почти все то же самое, тоже анонимно. Тема: «Очевидно, я не так хорош в подхалимстве, как ты…» – вот почему ты стал партнером, разъяснял текст, скатываясь от «сукиного сына» к «извращенцу». Из письма также следовало, что как брокер я просто посмешище.