Я ответил, что Сьюзан ни за что не сядет на мотоцикл, и он со своей фирменной ухмылкой заметил: «Вот именно!»

Но дело в том, что для меня Ник – это просто Ник, и все. Примерно через месяц после смерти прадеда в нашем классе появился новичок – косоглазый, с желтоватой кожей, далеко не худой и с постоянной гримасой отвращения на лице, словно только что наступил в сточную канаву. Николас Ул. Левине. Учитель сообщил нам, что этот парень – математический гений, и, чтобы окончательно нас очаровать, добавил, что в свои одиннадцать с половиной лет он еще и выдающийся скрипач. Ребята попытались его задирать, но ответные удары локтями и коленями быстро дали понять, что Ник еще и чемпион по тайскому боксу.

Он стал моим соседом по парте. За целый месяц мы не сказали друг другу ни слова – я славился молчаливостью. И тогда еще не знал, что моя тетя и его отец работают вместе в университете и что тетя рассказывает его отцу обо мне абсолютно все, а тот передает Нику. Он знал обо мне кучу всего, а я о нем – ничего.

Однажды утром на уроке немецкой литературы Ник подсунул мне записку, нацарапанную корявым почерком: «Когда ты прекратишь ныть из-за прадеда?» А следом вторую: «Не собираешься же ты вечно быть размазней».

Бог знает почему, но эти слова подействовали на меня как целительный бальзам: за кажущейся грубостью я разглядел неожиданное участие – ко мне и к боли, которая меня разъедала. Кто, кроме прадеда, вообще когда-либо замечал мое существование?

Вскоре я перестал чувствовать себя самым несчастным человеком на свете и с облегчением того, кто будто заново научился дышать, написал на обороте первой записки: «Еще неделя – и все», а на второй: «Ни в коем случае». И передал обе Нику с той небрежностью, какая обычно бывает между старыми приятелями.

Ровно через неделю Ник заявился ко мне домой с охапкой книг и тетрадей, объявил моей ледяной тете Дафне, что теперь будет приходить каждый день делать со мной уроки, и, когда она, не сказав на это ни слова, повернулась к нам спиной, бросил ей вслед: «Du alte Hexe»[3]. Тетя сделала вид, что не расслышала, хотя немецкий был ее родным языком, и Ник об этом прекрасно знал.

С того дня в моей жизни многое изменилось. Взять хотя бы то, что Ник сумел объяснить мне математику, и мои катастрофические оценки взлетели до небес, а я в свою очередь научил его любить Историю – именно с большой буквы, – которую Ник, к моему полному недоумению, находил смертельно скучной.

Ник всегда был мастером с инквизиторским видом задавать неожиданные вопросы. Он выбивал меня из колеи, и чаще всего я не знал, что на них ответить. Так случилось и в тот день.

– Что бы ты ответил на моем месте?

– На твоем месте? – он покачал головой с добродушной улыбкой, словно я спросил полную чушь. – То есть если бы я был тобой? – Еще одна снисходительная улыбочка. – Ты правда хочешь, чтобы я поставил себя на твое место?

– Да, давай. – Надо было очень его любить, чтобы не послать к черту.

– Будь я тобой, я бы выкинул на помойку маску человека, которому все дается легко, и выбрал бы другую…

– Какую?

И тут я вздрогнул: что-то теплое и мягкое прыгнуло мне на ногу и вцепилось мертвой хваткой, восторженно мыча: «Папочка! Папочка!» Сколько ему было? Года три? Не знаю, я ничего не смыслю в детях, но наклонился к морковному хохолку, покачивающемуся у моих колен. На пухлом личике читалось торжество охотника, поймавшего добычу. Малыш продолжал бормотать «папочка, папочка», а его десять стальных пальчиков впивались мне в бедро.

– Но…

Он ответил на мою натянутую улыбку, пуская слюнявые пузыри от счастья.

– Простите! – к нам неспешно приближался здоровяк в шортах с броскими заплатками и футболке с надписью «Это был я», при этом он хохотал как безумный. – Отвернешься на секунду, а этот чемпион уже дает деру, да, Фил? – Он подхватил малыша, прижал к груди и откинул голову назад, чтобы тот не ткнул ему пальцами в глаза, продолжая восторженно лепетать: «Папочка! Папочка!»

– Все из-за вашей байкерской куртки, – парень кивнул на мою куртку. – У меня точно такая же, – он погладил сына по вихрам. – Он еще маленький, вот и перепутал… Хотя ваша постарше моей будет… Что за байк у вас? – спросил он снисходительно, словно заранее был уверен, что мой мотоцикл по сравнению с его – просто рухлядь.

Я назвал модель, и смех оборвался.

– Черт возьми! – присвистнул он сквозь зубы, подозрительно меня разглядывая, будто я вру. Развернулся уходить, и малыш потянулся ко мне через его плечо, помахав ручкой: «Пока, папочка!»

– Так и не понял, зачем ты таскаешь эту старую байкерскую куртку, даже когда не садишься на мотоцикл, – сказал Ник. – Или мне стоит заподозрить, что ты вместо десяти часов за компьютером тайком рассекаешь на своей Долли?

Я пожал плечами и промолчал.

Немного погодя он продолжил:

– А сопляк довольно милый. – Ник не мог упустить случай съехидничать.

– Такого сына хотел бы каждый, – продолжил я его мысль, прекрасно понимая, к чему он клонит.

– Да ну?! – он изобразил нарочитое недоверие.

– А то!

– А тот парень? – не унимался Ник. – Мистер «Это был я»? Наверняка хороший отец и семьянин… И ты заметил? Он намного моложе нас. В особенности тебя.

– Хочу тебе напомнить, что между нами всего пара месяцев разницы.

– А тебе не хочется своего ребенка? – В этот момент Ник был невыносим. – Ну так что? Чему бы ты учил своего карапуза?

– Философии Платона, наверное, – ответил я с серьезным видом. И на миг задумался.

– Или как играть на бирже… – продолжил Ник, с трудом сдерживая смех.

К воротам парка мы возвращались молча.

– Слушай, – сказал я наконец перед тем, как попрощаться. В голове крутился один вопрос. – Ты так и не сказал, что, по-твоему, мне следует делать после того, как я все брошу к чертям.

– Я тебе не лайф-коуч[4], – ответил он с раздражением. – Сам думай.

Мы холодно попрощались. С Ником такое случалось время от времени. Нечасто, но бывало. Впрочем, наша дружба выдерживала и не такое – и мы оба об этом знали.

Я возвращался домой пешком, мысленно уже сидя за компьютером и думая о работе, которая меня ждала.

По вторникам я гулял с Ником, а по средам мы со Сьюзан обычно устраивали у себя дома этнические ужины: каждую неделю новая кухня, только мы вдвоем. Наша кухарка готовила эти блюда с педантичной точностью и чередовала их неделю за неделей, начиная цикл заново: вьетнамская, индийская, японская… По пятницам мы встречались с коллегами – каждый со своими, субботу отводили под шопинг и светские мероприятия. Программа завершалась в воскресенье вечером визитами к родственникам: мы через раз навещали то тетю Дафну, то родителей Сьюзан.

Объединить эти два мира было невозможно – тетя и эта парочка прожигателей жизни были абсолютно несовместимы. Тетя Дафна называла их нуворишами. А родители Сьюзан говорили о тете как о желчной ханже и снобе. Когда Сьюзан знакомила меня со своими родителями, мы подняли тост шампанским Veuve Clicquot[5], которое стоило целое состояние. Когда же тетя Дафна соизволила познакомиться со Сьюзан, она угостила нас чаем – без единого канапе или печенья, – усадив в полутемной гостиной, где за нашими спинами висели два подлинника Рембрандта, единственные уцелевшие картины из коллекции деда, в свое время пущенной по ветру моими родителями.

Тетя Дафна всегда вела себя так, будто скупость – это добродетель. Прадед подшучивал над ней и корил за скаредность.

Родители Сьюзан меня жалели: они были убеждены, что я сирота и потому с детства жил у тети. Я не стал их разубеждать, в глубине души понимая, что правда вызвала бы еще большую жалость: мои родители бросили меня на родственников ради собственной беззаботной жизни и промотали семейное состояние в погоне за призрачными идеалами хиппи.