Mark T. James

LA GIOIA DI CORRERE IN SALITA

© FullDay srl, 2022

Published in agreement with ELKOST International Literary Agency and jr literary agency

© Гармашова Ю., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Я стою на вершине холма в день своего тридцатишестилетия. Подо мной простираются бескрайние виноградники Ланге[1] – края, который еще несколько месяцев назад я с трудом отыскал бы на карте. Почему я здесь, а не в каком-нибудь дорогом ресторане Лондона? Где моя девушка Сьюзан? Почему вместо нее рядом со мной сидит собака, которая смотрит на меня и виляет хвостом?

Как я, Марк Т. Джеймс – метр восемьдесят четыре, сорок седьмой размер ноги, компьютерный гений с двумя степенями Оксфорда – оказался в этой глуши без компьютера и в красных беговых кроссовках?

Я на единственной площади коммуны Момбаркаро, почти в самой высокой точке Ланге, откуда – просто невероятно! – видно море. Лодки лигурийских рыбаков словно прямо здесь, подо мною – если измерять расстояние биением сердца, а не километрами. Отсюда и название деревеньки: гора (monte) и лодочники (barcari).

А море – вот оно: переливается сквозь обнаженные зимой и ветрами ветви деревьев. Я вижу его вдали – или только его отблеск, и меня охватывает радостное волнение.

Оглядываюсь и читаю надпись на табличке: Площадь Свободы. Невольно улыбаюсь. Неужели я добежал до свободы? Не знаю. Знаю только, что добрался сюда бегом, в горку.

Надо мной кристально чистое небо. Поднимается ветер, я делаю вдох и чувствую солоноватый запах. Это ветер принес сюда, на самый верх, соленый морской воздух, он наполняет легкие, и его порывы становятся все сильнее. Я укрываюсь от ветра в пустом баре. Собака устраивается под столом у моих ног. Бармен встречает меня улыбкой и фразой «Добро пожаловать», словно ждал меня.

Сквозь панорамные окна пробивается солнце. Я наслаждаюсь его теплом и чувствую, как по телу разливается та особая радость, которую дарит каждый подъем в гору.

Прошу воды, а бармен приносит еще и бокал бароло[2].

Нелегко объяснить и тем более понять, как я оказался в Ланге. Может, дело в том червячке, что годами подтачивал меня изнутри? Ведь в Лондоне у меня все шло как по маслу, все давалось легко: жизнь катилась по наезженной колее без малейших препятствий…

– Тебе что, трудно хоть раз сделать что-то по-другому? – спросил Ник.

Он считал, что новизна нас подпитывает, а привычки опустошают: если вечно делать одно и то же, превратишься в пустое место. Для меня же все было ровно наоборот: я крепко держался за свои привычки и терпеть не мог перемен – кроме тех, что случались за компьютером.

– Ты о чем?

– Я о нашей с тобой прогулке. Давай выберем другое место или другой день.

– Вторник после обеда – единственное время, когда я свободен. – У меня в руке завибрировал телефон, я глянул на экран: ладно, ничего срочного. Остановившись у памятника Веллингтону, мимо которого мы проходили каждую неделю, я еще раз утвердительно сказал: – Прости, Ник, но я могу только во вторник. К тому же Гайд-парк в паре шагов от моего дома.

– В Сент-Джеймсском парке есть белки. Сядь на мотоцикл – и через пять минут будешь там.

– Ник, я езжу на мотоцикле только по воскресеньям, ты же знаешь.

И я тут же представил себя «в седле» – мчусь прочь из Лондона по проселочным дорогам и, убедившись, что меня никто не видит, снимаю шлем, чтобы почувствовать, как ветер бьет в лицо. Мой боевой конь. Мой мотоцикл. Чтобы описать мой Brough Superior SS100 1928 года, понадобилась бы целая глава, а чтобы объяснить, что он для меня значит, пришлось бы обнажить душу.

Мотоцикл принадлежал еще моему прадеду. Тот дал ему имя – Долли – и говорил, что это его любимая подружка. Мне было лет одиннадцать, когда он сказал, что Долли достанется мне, и вписал ее в завещание. Вскоре он умер – это было самое страшное горе в моей жизни. Впервые сев «в седло», я заревел белугой: мотоцикл стал моим, но какой ценой. Утешало одно – каждый день начищать Долли до блеска, как учил прадед. Я полировал ее, заводил, прислушивался к ней, ласкал словами, а она в ответ трепетала в предвкушении приключений.

У прадеда был закадычный друг – Томас Эдвард Лоуренс, археолог и офицер разведки, тот самый Лоуренс Аравийский. Они вместе рассекали по проселочным дорогам Дорсета, каждый на своем Brough Superior, и часто менялись железными конями – мотоцикл Лоуренса был на несколько лет старше Долли. Годы лихих поездок, одна из которых закончилась трагически. Не для моего прадеда – тот вскоре после похорон друга стал католиком, единственный в семье англикан. Он говорил мне: «Хочешь гонять на мотоцикле – гоняй по воскресеньям, под крылом ангелов, настоящих, тех, что изображены в католических церквях». Я возражал: «Но ведь Лоуренс погиб в воскресенье». А он отвечал: «Вот именно».

Ник тем временем не унимался:

– Так что, приедешь на мотоцикле в Сент-Джеймсский парк? Всего-то разок…

– Ник, прости, но по вторникам я не езжу на мотоцикле. И в другие дни тоже.

Я седлал Долли только по воскресеньям – это был мой личный ритуал, только мой. И я гонял. Как прадед.

Но Ник не сдавался:

– Да ладно тебе, хоть раз прокатись в другой день. – Он умел быть упорным и кого угодно мог довести до исступления, лишь бы получить свое. – Там водятся белки, понимаешь? А значит, у деревьев совсем другой запах, другая листва, даже ветер и вибрации другие. – И он пустился в пространные рассуждения о том, что леса с белками куда больше наполнены жизненной силой, чем леса без белок.

– Сьюзан позавчера сфотографировала белку. Прислала мне снимок. – Я ткнул ему телефоном под нос и с безразличным видом добавил: – Вот, смотри. Теперь доволен?

– Хватит издеваться, – Ник презрительно отвернулся. – Я говорю серьезно.

Было заметно, как его бесило, что я вечно держу телефон в руках:

– Спрячь наконец эту штуковину в карман. Сколько можно!

Он зашагал вперед, не говоря больше ни слова. Обиделся. Меня всегда поражало, как легко его задеть. Мы продолжали идти молча. Ник – опустив голову, с видом оскорбленного достоинства. И это он-то – знаменитый скрипач, за которым охотятся лучшие оркестры мира.

– Брось, Ник… Я же пошутил!

Я уже пожалел о сказанном. Нельзя тыкать телефоном с фотографией белки в лицо лучшему другу, который убежден, что дерево становится настоящим деревом, только если на нем живут белки.

– Прости, я повел себя как придурок. Ты же знаешь – деревья, белки и вся эта природа никогда особо меня не интересовали. Я не собирался над тобой издеваться.

– Ладно, – буркнул он. – Хотя ты и правда редкостный придурок.

Через секунду он снова остановился и посмотрел на меня исподлобья, словно я был партитурой, написанной бездарью:

– Но вот что я хочу знать… Ты доволен своей жизнью?

– В каком смысле?

– В смысле: чего ты хочешь достичь?

– Я?

– Посмотри на себя, Марк, – Ник презрительно хмыкнул, – ты даже ответить не можешь.

Стояла поздняя зима, солнце светило тускло, но я этого не замечал. В кармане снова завибрировал телефон – вот он, мой ответ, – в телефоне, в компьютере, в моей работе брокера. Я – Волк, как тот, с Уолл-стрит, и я почти на вершине успеха.

Многие спрашивают, как я умудряюсь дружить с таким типом, как Ник Левине. Он, конечно, выдающийся музыкант, но при этом редкостный зануда – из тех, что придираются к каждому твоему слову или поступку. Словом, зануда из зануд. Сьюзан его терпеть не могла, и, если я приглашал его к нам на ужин, она выдумывала кучу неотложных дел или жаловалась на мигрень, требующую полного уединения. Впрочем, Ник тоже не был от нее в восторге – он считал ее слишком заносчивой и, когда я их познакомил, отвел меня в сторонку и первым делом спросил, взял бы я ее с собой покататься на мотоцикле.