Демпси развел руки — всем было ясно, что продолжать бой уже невозможно.

Бэр подошел к лежащему, наклонился, что-то сказал. Галенто кивнул, и Макс протянул ему руку, помог подняться. Они обнялись.

Демпси взял руку Макса и поднял ее вверх. Через полминуты на ринг уже вынесли пояс — посеребренный, с тремя буквами UFC посередине. Бэр схватился за него и поднял над головой.

Ну что ж, у моей лиги сегодня был свой чемпион. Первый. И за боем этим наблюдали двадцать тысяч человек. А дальше будут новые бои, уже за чемпионство в других весах.

— Надо было поставить на него, — сказал Багси.

Я усмехнулся. Галенто показал себя хорошо, у него был шанс. Но он его упустил, а может быть, все решила случайность.

Случайности часто все решают. Но ладно, бывает.

А зал шумел так, что уши закладывало.

В субботу был важный день — мы должны были встретиться с Бенджамином Шлезингером, главой швейного профсоюза, и попытаться убедить его работать с нами. С нами поехал Бухальтер, которого Лански чуть раньше рекомендовал мне в качестве связующего звена с профсоюзом. По его словам, он был надежным человеком.

А еще все говорили мне, что Шлезингер не станет работать с нами. Что он — настоящий социалист, и никогда не свяжется с организованной преступностью. Но я собирался попробовать зайти с законной стороны. Просто аккуратно зайти и переговорить. Предложить деньги, тем более, что профсоюз сейчас переживал не самые лучшие времена.

Хотя было ощущение, что не получится. Уж слишком сильно меня убеждали, что не получится ничего. Слишком сильно.

Но я все-таки решил попробовать.

Мы встретились около штаб-квартиры Шлезингера на Шестнадцатой Западной. Лански приехал вместе с Бухальтером, и вместе они выглядели достаточно забавно — как братья почти. Из-за сходства в типичной семитской внешности: Бухальтер был пусть и выше, но у него оказался длинный прямой нос и большие уши. Хотя, красивый мужик, ничего не скажешь, улыбкой был похож на Багси, да и одет оказался хорошо.

Я поздоровался с мужчинами, и мы двинулись внутрь помещения. Бухальтер шел чуть впереди, с видом человека, который уже бывал здесь и знает, куда идти. Лански, как обычно, привез какую-то папку с документами. Я не удивлюсь, если у него на самом деле там стальная пластина, как в фильме «Жмурки». Хотя нет, до такого сейчас не додумались.

Вид у Мейера был такой, будто он заранее был уверен в том, что разговор закончится плохо. Хотя я и понимал, что если он и закончится плохо, то не для нас. Придется его убирать, потому что профсоюз для меня жизненно важен.

Потому что это по-настоящему большое дело. И дело даже не в огромных деньгах, которые там крутились, а в том, что это были голоса на выборах. Десятки тысяч рабочих, которые голосовали так, как им скажут. А еще они могут выйти на улицы, когда это будет нужно, и могут остановить целую отрасль одним своим решением. Это была сила, и мне нужна была эта сила.

Тем более, что Бонанно передал мне фабрики, из-за которых мы спорили с Маранцано, сразу после его смерти. Не просто так, естественно — мы вернули ему деньги, ровно ту же сумму, за которую Сэл выкупил их у вдовы. А с учетом того, что мы были готовы заплатить ей больше, чем дал бывший босс всех боссов, фабрики достались нам даже дешевле, чем мы планировали.

Но теперь у нашей Семьи было целых пять фабрик. Больших. И этого было достаточно для того, чтобы войти в бизнес. Давало формальные основания для разговора с профсоюзом.

Секретарша на входе в кабинет посмотрела на нас с не очень довольным выражением, она явно понимала, зачем мы пришли.

— Мистер Шлезингер ждет нас, — сказал ей Лепке.

И мы просто прошли, не спрашивая разрешения. Вошли в кабинет, который оказался совсем небольшим, да и обставлен был без особых претензий на роскошь — рабочий стол, несколько стульев, шкафы с бумагами, сейф. Но была тут интересная деталь — на стене висел портрет Юджина Дебса, известного лидера социалистического движения, о котором я знал еще с прошлой жизни, слышал что-то в школе или еще где-то. Вроде как он даже был лидером социалистической партии.

Бенджамин Шлезингер встал и посмотрел на нас. Руки он никому не протянул, и было видно, что на разговор настроен не был. Вдохнул, выдохнул, после чего сказал:

— Луис. Так значит вот о какой встрече ты говорил.

— Да, — кивнул Лепке.

— Тогда садитесь, — сказал он.

Мы сели, сам Шлезингер тоже, сложил руки на столе и посмотрел прямо на меня. И заговорил:

— Мистер Лучано, — обратился он ко мне. Значит, знал, кто я такой, и знал, зачем я пришел. — Я знаю, зачем вы пришли. И предлагаю сразу перейти к делу, чтобы не тратить ни вашего, ни моего времени.

Я усмехнулся. Кофе нам, получается, не предложат. Что ж, интересно будет его выслушать.

— Слушаю, — ответил я.

— Пока я руковожу профсоюзом, он не будет иметь никаких дел с организованной преступностью, — сказал он ровным тоном. — Я знаю, кто вы такой, мистер Лучано. Я знаю, что вы фактически владеете несколькими фабриками и активно продаете одежду за границу. Это ваше право как неформального владельца и инвестора, я не буду против, если вы ведете дела с профсоюзом в рамках трудового законодательства. Но я так понимаю, что пришли вы не за этим, верно?

— Верно, — кивнул я.

— Вы хотите другого, — продолжил Бенджамин. — Вы хотите откатов и взносов за защиту. И извините меня, этого не будет ни сейчас, ни потом.

— Мистер Шлезингер, — начал, было Лански.

— Я не закончил, — тот спокойно перебил его. — Наш профсоюз существует для защиты рабочих, а не для того, чтобы обеспечивать доход людям, которые торгуют спиртным и стреляют друг в друга на улицах. Вам нужна власть. Здесь это не сработает.

Я чуть покосился на Лепке. Тот сидел с непроницаемым лицом. Он давно пытался влезть в профсоюз, мы решили просто поддержать его, и явно слышал такое не в первый раз.

А потом посмотрел на Шлезингера. Он явно был интересным человеком, и это чувствовалось сразу. А еще он был не политиком, который просто открывает рот, транслируя правильные слова. Он явно говорил то, во что верил.

И этот портрет Дебса висел тут не просто так. Особенно с учетом, что тот фактически был в опале, был осужден на десять лет за то, что осудил вступление США в Первую Мировую. А еще пять раз участвовал в президентских выборах, в последний раз из тюремной камеры. Интересные же тогда были времена.

И я подозреваю, что этот был таким же. Ему наверняка приходилось организовывать забастовки, да и в тюрьме, думаю, он бывал. На самом деле можно было уже сворачиваться — этот человек не изменит своей позиции просто потому, что к нему в кабинет пришли явные гангстеры.

Но уйти просто так я не мог, и все-таки решил поговорить с ним.

— Мистер Шлезингер, — сказал я. — Я прекрасно вас слышу. Позвольте и мне сказать кое-что.

Он кивнул, но с таким видом, что сразу было ясно, что никаких моих слов он не примет.

— Я пришел не за откатами. Я пришел поговорить о том, как мы можем работать вместе в интересах рабочих. Мои люди тоже в профсоюзе, и они имеют право участвовать в его жизни.

— Вы хотите, чтобы я поверил, что сам Чарльз Лучано пришел в офис профсоюза из заботы о рабочих?

— Не только, — качнул головой я. — Я хочу сделать вам деловое предложение. Я понимаю, вы читали много неприятного обо мне в газетах. Там пишут много слухов, как например та история о якобы моей смерти, да и…

— Что вы предлагаете? — перебил он меня.

Остатки сознания Лаки во мне моментально взбеленились. Он не привык, чтобы люди разговаривали с ним так. Но я подавил вспышку ярости и сказал:

— Пусть мой друг, Мейер, скажет об этом.

— Мы хотим контракт на коллективные переговоры для пяти наших фабрик. Введение выборных оттуда в руководство профсоюза на стандартных условиях, без изменений. А сверх того — взнос в фонд поддержки бастующих работников, десять тысяч долларов. Единовременно, без условий.