— Причем, можно делать препараты всех трех видов. Первый на месяц действия, самый дешевый, для всех. Второй на один год. Это существенно дороже. А вот третий, тут нужно будет хорошо подумать, штамповать орды бессмертных нам совсем не к чему! — высказал свои соображения Виктор.
— Все именно так! — кивнул Артем Николаевич, — теперь о самом это ученным. Тебе нужно с ним познакомится. И войти с ним в долю.
— Как же я это сделаю, — удивился зумер.
— Это будет непросто, — согласился профессор, — мы с ним работаем над этим вместе уже тридцать лет! Он начал принимать препарат первого типа, испытывая его на себе. Ему сейчас восемьдесят восемь лет, но выглядит он лет на семьдесят. То есть на тот возраст, когда она начал его принимать.
— А Вы каким образом к этому причастны? — спросил Виктор.
— Это очень интересная история! Двадцать лет назад, ко мне на кафедру пришел мужчина. Профессор, доктор медицинских наук, заведующий кафедрой фармакологией одного из медицинских университетов Москвы. Пришел с очень необычной просьбой.
— Какой? — спросил Виктор.
— Нет ли в исторических источниках сведений о каком-то необычно долго живущем человеке, — усмехнулся старик, — я ему ответил, что есть такой сказочный персонаж. Матвей Язычник Рязанский, по данным летописи он жил почти триста лет. Ты помнишь, что Русь крестили с девятьсот восемьдесят восьмого по девятьсот девяносто первый год нашей эры. Город Рязань был основан в тысяча девяносто пятом году, а разрушен монголами в тысяча двести тридцать седьмом году. Матвей Язычник Рязанский умер за два года до нападения монголов и был похоронен в могиле за пределами церковного кладбища. Получается он родился в девятьсот тридцать пятом году нашей эры.
— А почему его похоронили не на кладбище? — спросил юноша.
— Потому, что он был язычником, и помнил как крестили Русь. Местные жители долго сопротивлялись новой вере, из-за чего киевскому воеводе пришлось применить жесткие меры. Позже это описали в летописной поговорке: «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем». В исторических документах выражение закрепилось благодаря событиям в Новгороде при княжении Владимира. В летописи писали, что он был жрецом Перуна и его семью убили, когда княжеская дружина сжигала идольское капище. Перед смертью он проклял веру христианскую, сказав, что этот распятый Бог не защитит тех, кто ему поклонятся! — объяснял профессор, — но его это не интересовало. Он меня прямо спросил, знаю ли я где его могила? Я сказал, что приблизительно знаю, но точно это можно будет узнать только на месте! И вот тогда он мне все и рассказал, — и он стал вспоминать дела давно минувших дней.
МОСКВА. ВЕСНА ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ВОСЬМОГО ГОДА.
В профессорском кабинете Артема Николаевича шел напряженный разговор. В нем было двое, сам профессор истории и мужчина лет пятидесяти, тоже профессор, заведующий кафедрой фармакологии одного из медицинских университетов Москвы.
— Я еще раз Вам, уважаемый Константин Сергеевич, говорю, — уже стал нервничать историк, — пока Вы мне не скажете, с какой целью Ви ищите могилу этого мифического персонажа, я Вам больше ничего не скажу. И тем более не собираюсь участвовать в экспедиции по ее поиску.
— А Вам, Артем Николаевич, — продолжал упираться фармаколог, — разве самому не интересно найти это место? Как специалисту и профессионалу?
— Нет! Это Средневековая Русь это не мой профиль, — отрезал историк, — Вы даже не представляете, что такое организовать такую экспедицию, да еще тайком от всех окружающих. За самовольные раскопки, нас примут за «черных» археологов, и меня могут выгнать из Университета! Если еще и не посадят. Я должен знать, зачем я рискую.
— Я Вам заплачу! — выдохнул фармацевт.
— И сколько? — спросил историк, скептически осматривая помятый, и явно не новый, костюм своего гостя.
— Сто, нет не сто, — тут же поправил себя фармацевт увидев саркастическую улыбку на лице коллеги, — двести долларов! Больше у меня нет, — вздохнул он.
— За двести долларов, дражайший Константин Сергеевич, я не то, что в те дремучие леса на съеденье комарам не поеду, я и со стула не встану! — решительно произнес историк, — Вы хоть представляете, что такое раскопки в лесу?
— Нет, — честно признался фармацевт.
— Если бы Вы знали, то сто раз подумали, прежде чем соглашаться на такую авантюру! Мы тратим зря время. Если Вы мне не скажите истинную цель Вашего интереса, то Вам придется искать эту могилу самому! — заявил историк.
— Значит не договорились, — вздохнув встал фармацевт, — извините, коллега, за отнятое у Вас время.
— Желаю Вам найти более сговорчивого специалиста! — усмехнулся вставая Артем Николаевич.
— К сожалению, никто из них не знает, где эта могила! Мне нужно подумать, до свидания, но я не прощаюсь! — он пожал руку хозяину кабинета и вышел.
Через неделю, когда Артем Николаевич уже стал забывать о своем странном госте, тот снова появился в его кабинете
— Хорошо, — произнес фармацевт, после того, как они поздоровались, — я Вам все расскажу.
И он поведал историю о том, как его учитель, ныне покойный академик, открыл гормон смерти. Ну не то, что бы открыл, а предположил его существование. Это можно было сравнить с открытием инсулина. История предсказания и открытия инсулина — это цепь блестящих догадок. Сам гормон был открыт в тысяча девятьсот двадцать первом году канадским хирургом Фредериком Бантингом и студентом Чарльзом Бестом. Однако его существование было предсказано раньше.
В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году двадцати двухлетний берлинский студент-медик Пауль Лангерганс (Paul Langerhans), изучая под микроскопом ткани поджелудочной железы, обнаружил странные скопления клеток, отличных от остального органа. Он подробно описал их, но их функция оставалась загадкой — сам Пауль не понял, что открыл эндокринный центр. Спустя двадцать четыре года, в тысяча восемьсот девяносто третьем году, французский ученый Г. Э. Лагесс (G. E. Laguesse) предположил, что эти скопления играют важную роль в регуляции обмена веществ, и назвал их «островками Лангерганса». Он первым выдвинул теорию, что именно эти островки производят некое неизвестное вещество, выделяемое прямо в кровь.
В тысяча девятисотом году молодой российский ученый Леонид Соболев, работавший в лаборатории И. П. Павлова, экспериментально доказал догадку Лагесса. Соболев перевязывал протоки поджелудочной железы у животных. Из-за этого пищеварительная часть органа атрофировалась, но «островки Лангерганса» оставались нетронутыми. Это доказало, что железа состоит из двух разных систем: одна производит пищеварительный сок, а другая — гипотетический противодиабетический гормон.
Сам гормон, который выделяли эти островки, в тысяча девятьсот шестнадцатом году британский физиолог Эдвард Шарпей-Шафер предложил назвать инсулином (от лат. insula — остров). Как многоэтажные дома в Древнем Риме — инсулы.
В тысяча девятьсот двадцать первом году канадский врач Фредерик Бантинг и студент-медик Чарльз Бест, опираясь на труды Соболева, смогли перевязав протоки у собак, разрушить пищеварительные ферменты и выделить чистый экстракт из островков Лангерганса. Это спасло жизнь миллионам людей. Потом был скандал. Канадцев обвинили в плагиате идеи Соболева. Историки медицины Канады якобы доказали их невиновность и самостоятельность Батинга и Беста, тем, что журнал, в котором была опубликована статья русского студента, лежал с неразрезанными страницами в университетской библиотеки. Его никто не читал. Как будто, этого журнала не было в других библиотеках.
Так и академик, учитель Константина Сергеевича по косвенным признакам предсказал наличие гормона смерти, который назвал хронолептин. И он, Константин Сергеевич, всю жизнь работал над его изучением. Они разошлись с академиком и группой его студентов в том, как его обнаружить и выделить. Поэтому, еще при жизни своего учителя, они поссорились, и каждый пошел своим путем. Сначала смерть академика, трагическая гибель его учеников, дискредитация всего направления откуда-то появившимся неким Чубатым, мужем дочки очень влиятельных родителей, все вместе это привело к тому, что интерес к этой теме угас, а сама идея оказалась на периферии магистрали научных исследований.
