— Не заставляй меня выбирать между тобой и клиникой, — говорит он тихо, почти умоляюще, но тут же лицо снова каменеет. — Ты знаешь, что я выберу.

— Знаю, — киваю. — Выбирал уже, полгода назад, тайком от меня.

Смотрю на него долго, пытаясь найти в этом лице человека, с кем прожила тринадцать лет. Не нахожу.

— Спасибо за предупреждение, — говорю ровно и прохожу мимо, не оборачиваясь.

Домой добираюсь ближе к ночи, вымотанная до предела. На парковке у клиники останавливаюсь резко — машина стоит криво, будто присела набок.

Подхожу ближе. Оба передних колеса спущены, резина порезана явно ножом, аккуратными длинными разрезами. На водительской двери, прямо по краске, глубокими царапинами выведено одно слово — «ШЛЮХА».

Стою секунду, не в силах пошевелиться, глядя на исполосованную дверь. Потом достаю телефон, вызываю такси дрожащими пальцами, набирая номер с третьей попытки.

Машина приезжает через десять минут. Сажусь на заднее сиденье, отворачиваюсь к окну, и только тогда позволяю себе заплакать — беззвучно, без всхлипов, слёзы просто текут по щекам одна за другой.

Водитель косится в зеркало заднего вида, но молчит, включает радио тише.

Плачу долго, всю дорогу, и где-то на середине пути слёзы начинают менять природу — из бессилия превращаются в нечто более твёрдое, похожее на раскалённый уголь внутри груди. Вытираю лицо тыльной стороной ладони, выпрямляю спину.

Кто-то из клиники исполосовал мою машину ночью, пока я восемь часов спасала жизнь человека, которого чужая рука едва не убила неправильной дозировкой. Кто-то считает, будто царапина на двери способна меня остановить.

Достаю телефон, фотографирую дверь с царапинами на всякий случай — для страховой, для адвоката, для себя самой, чтобы помнить, с чем имею дело. Вспышка выхватывает буквы из темноты на секунду, безобразные, глубокие, явно вырезанные с силой и злостью.

Достаю телефон, нахожу в контактах номер адвоката, с кем говорила несколько дней назад — специалиста по трудовым спорам, но с недавних пор занимающегося ещё и медицинскими скандалами, судя по его последним делам в новостях.

Набираю номер. Гудки короткие, всего два.

— Слушаю, — отвечает мужской голос.

— Это Вера Дмитриевна, — говорю, и голос звучит уже совсем другим — спокойным, собранным, без тени недавних слёз. — Нужна встреча. Завтра, если возможно. У меня появились новые обстоятельства.

— Хорошо, — отвечает он после короткой паузы. — Приезжайте к десяти. Захватите с собой всё, что есть — документы, фотографии, показания свидетелей, если найдутся.

— Найдутся, — говорю твёрдо. — У меня достаточно.

— Тогда до завтра, Вера Дмитриевна.

Кладу трубку, смотрю в окно на проносящиеся мимо огни города, и чувствую не страх, а холодную, почти хирургическую ясность цели.

_______________________________________________________

Дорогие читатели, дальше всё будет только интереснее!

Вас ждёт много событий и драмы и, конечно же, Хэппи Энд!

Спасибо за звездочки и комментарии!

Глава 6

— Дело можно выиграть, — говорит адвокат, откладывая папку с моими документами на край стола. — Клевета, профессиональная дискредитация — статьи подходящие. Но учтите: процесс займёт год, минимум.

— Год, — повторяю, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— А то и полтора, если ответчики затянут с экспертизами, — он смотрит на меня прямо, без сантиментов. — Вера Дмитриевна, за этот год вашу репутацию успеют разрушить окончательно. Суд решение вынесет, а имя вы, возможно, уже не восстановите.

— Есть другой вариант?

Он молчит секунду, барабанит пальцами по столу.

— Есть, — говорит наконец. — Шантаж. У вас на руках переписка, доказывающая конфликт интересов, недобросовестное назначение. Можно предложить Андрею Сергеевичу выбор: либо он сам инициирует ваше восстановление в правах, либо материалы уходят в открытый доступ. Быстро, эффективно.

— И незаконно.

— Незаконно, — соглашается он спокойно. — Но вы ведь не выберете этот путь.

— Откуда такая уверенность?

— Пятнадцать лет вижу пациентов, а не преступников, — он слегка улыбается впервые за встречу, хотя выражение остаётся серьёзным. — Люди вашей профессии редко переступают черту, даже загнанные в угол. Хотя иногда стоило бы.

— Что вы посоветуете тогда?

— Собирать доказательства дальше, — говорит он. — Официальным путём. Чем больше фактов, тем сложнее их опровергнуть в суде. И постарайтесь не давать поводов для встречных обвинений.

Смотрю на него долго, взвешивая слова, будто он бросил передо мной скальпель и спрашивает, готова ли я им воспользоваться.

— Дайте мне подумать, — говорю, вставая. — До завтра.

Через два дня в клинику поступает пациент, чьё имя знает весь город, — крупный бизнесмен, владелец сети заводов, человек с так называемой золотой картой, гарантирующей особое внимание руководства. У него аритмия, требующая срочного вмешательства.

Наталья первая узнаёт о поступлении, бежит к его палате с планшетом наперевес, уже готовая забрать пациента себе.

— Я беру этот случай, — говорит она у поста медсестёр, обращаясь к дежурному врачу. — Оформляйте документы на моё имя.

— Наталья Викторовна, у него сложная история болезни, — робко замечает дежурный врач, листая карту. — Может, стоит проконсультироваться с кем-то из старших коллег?

— Справлюсь сама, — обрывает она резко.

Захожу в ординаторскую именно в этот момент, слышу разговор, останавливаюсь у двери.

— Простите, — говорю громко, входя. — Этот случай мой.

Наталья оборачивается, вскидывает подбородок.

— С чего вдруг?

Беру со стола историю болезни пациента, открываю первую страницу демонстративно, вслух, чтобы слышали все, кто есть в комнате.

— Пять лет назад я оперировала этого человека, — говорю ровно. — Тяжёлое расслоение аорты, экстренная операция посреди ночи. Он жив благодаря мне. А ты тогда, если не ошибаюсь, ещё даже диплом не защитила.

Наталья бледнеет на глазах, планшет в руках чуть дрожит.

— Это ничего не значит, — говорит она, стараясь удержать голос ровным. — Пять лет назад — не сейчас.

— Верно, — киваю. — Сейчас у меня на пять лет больше опыта. А у тебя всё та же нехватка практики, только теперь с табличкой на двери кабинета.

— Я заведующая отделением, — она вскидывается, голос звенит. — Решение по распределению пациентов — моя прерогатива.

— Тогда решай грамотно, — говорю жёстко. — Если с ним что-то случится под твоим наблюдением, отвечать перед советом директоров и перед прессой будешь ты. Готова?

— Ты специально это устраиваешь, — шипит она тихо, чтобы слышала только я. — Чтобы унизить меня перед всеми.

— Ты сама себя унижаешь каждый раз, когда берёшь пациента, которого не потянешь, — отвечаю так же тихо. — Я просто не даю тебе больше такой возможности.

Она молчит, взгляд бегает по лицам коллег в комнате — все смотрят на неё, ждут ответа.

— Забирайте, — цедит она наконец сквозь зубы и выходит из ординаторской быстрым шагом, почти бегом.

Кто-то из молодых врачей у окна тихо хмыкает, отворачивается к монитору, скрывая улыбку. Никто не произносит вслух, но по комнате будто прокатывается волна облегчения — впервые за долгие недели кто-то дал заведующей отпор открыто.

Договариваюсь с дежурным врачом об оформлении документов, назначаю предоперационное обследование, чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на прежнюю уверенность — ту, что была до всей этой истории с разводом и назначением.

Домой возвращаюсь поздно, вымотанная, но с ощущением маленькой победы, впервые за долгие недели. Поднимаюсь по лестнице, открываю дверь квартиры своим ключом — Андрей ещё не сменил замок, хотя после подачи документов на развод должен был.

Захожу — и замираю на пороге спальни.