Беру телефон снова. На этот раз набираю не Андрея.

Открываю почту клиники, нахожу личный контакт Натальи Соболевой. Палец зависает над кнопкой «написать».

Убираю телефон в карман халата, так и не отправив сообщение. Разговор с ней должен состояться не через экран.

Иду переодеваться — операционный день начинается через час, и первым пунктом в списке пациентов сегодня стоит фамилия совсем другого человека, но я знаю точно: настоящая операция сегодня будет совсем не в операционной.

В шкафу достаю белый халат, застёгиваю пуговицы медленно, одну за другой, будто это доспехи перед выходом на поле боя. В зеркале — та же женщина, что вчера принимала аплодисменты. Только взгляд другой: жёсткий, собранный, без тени вчерашней мягкости.

Телефон снова вибрирует. На этот раз Андрей.

Смотрю на экран, на имя, вспыхивающее и гаснущее в такт вибрации. Не беру трубку.

Пусть подождёт. Пусть хоть раз почувствует, каково это — звонить и слышать в ответ тишину.

Беру со стола сумку, ключи от машины, и выхожу из квартиры, где ещё вчера была счастливой женой лучшего кардиохирурга страны. На стене в прихожей осталась висеть свадебная фотография, десятилетней давности, где я смотрю на Андрея с доверием, за которое теперь стыдно.

Дверь захлопывается за спиной с глухим щелчком замка. Впереди — двадцать минут дороги до клиники, и за эти двадцать минут нужно решить, с чего начну разговор с человеком, укравшим мою должность вместе с моим мужем.

Глава 2

Дверь кабинета распахивается с такой силой, что ручка бьётся о стену.

— Ты можешь объяснить, что происходит? — голос срывается сразу, ещё на пороге.

Андрей вскидывает голову от монитора, брови ползут вверх — то ли удивление, то ли отработанная маска удивления, не разберёшь.

— Вера, у меня совещание через десять минут.

— У тебя есть десять минут на жену, — говорю и закрываю дверь ногой, слишком резко, стекло в раме дребезжит. — Объясняй.

Он откидывается в кресле, снимает очки, трёт переносицу — жест, знакомый до тошноты, жест человека, готовящегося врать убедительно.

— Это решение совета. Кадровый резерв, ротация, обновление…

— Кадровый резерв, — перебиваю, шагая к столу. — Наталья Соболева. Три года стажа. Ни одной авторской методики, ни одной сложной операции без ассистента. Ты хоть читал её личное дело, прежде чем подписывать приказ?

— Читал.

— И что там? Просвети меня.

— Вера, не начинай.

— Я уже начала, — кладу ладони на его стол, наклоняюсь. — Отвечай прямо. Почему она, а не я?

Он молчит секунду дольше приличного, отводит глаза к окну.

— Совет считает, ей нужен шанс проявить себя как руководителю.

— Совет считает, — повторяю медленно, будто пробую слово на вкус. — А ты сам что считаешь, Андрей? Ты вообще там был? Голосовал?

— Вера, я не обязан перед тобой отчитываться за каждый голос совета.

— Обязан, — говорю жёстко. — Мы муж и жена. Или это тоже теперь формальность?

Он вздрагивает почти незаметно, будто вопрос попал куда-то в незащищённое место, но тут же берёт себя в руки.

— Что за странная формулировка?

— Просто спросила, — пожимаю плечами, наблюдая за его лицом внимательнее, чем за монитором в операционной.

— Не смей трогать Наташу, — вдруг рявкает он, вставая так резко, что кресло откатывается к шкафу. — Это не обсуждается.

Тишина повисает плотная, почти осязаемая. Смотрю на него — на человека, тринадцать лет спавшего рядом, — и не узнаю ни голоса, ни взгляда.

— Наташу, — повторяю тихо. — Не Наталью Соболеву. Наташу.

Он спохватывается, но поздно — лицо уже выдало то, что рот пытается удержать.

— Это ничего не значит, — бормочет. — Все зовут её так в отделении.

— Все, — киваю. — Конечно.

Разворачиваюсь и выхожу, не хлопая дверью, хотя очень хочется. Хлопнуть — значит показать, что задело. А я ещё не готова показывать.

Секретарша у приёмной вскидывает голову, когда прохожу мимо, — видимо, слышала часть разговора через стену. Отвожу взгляд, иду дальше.

По коридору иду быстро, почти бегу, и на повороте у ординаторской сталкиваюсь с ней самой. Наталья стоит с планшетом у стены, в новом белом халате, слишком отутюженном для рабочей смены.

— Вера Дмитриевна, — говорит она, и в голосе ни тени смущения, только вежливая ровность, от которой хочется вцепиться в стену.

— Наталья, — отвечаю коротко. — Разговор есть.

— Слушаю.

— Не здесь.

— А мне и здесь удобно, — она чуть склоняет голову, разглядывает меня так, будто изучает историю болезни. — Что вы хотели спросить?

— На каком основании тебя назначили заведующей? — спрашиваю прямо, не выбирая слов. — У тебя три года стажа. У меня пятнадцать лет и лучшая статистика по выживаемости в регионе.

— Вера Дмитриевна, я понимаю, вам сложно это принять…

— Не строй из себя психолога, — обрываю. — Отвечай на вопрос.

Она молчит секунду, потом взгляд её смягчается — не сочувствием, чем-то более неприятным, похожим на жалость.

— Вера Дмитриевна, вы правда не понимаете?

— Просвети.

— Андрей сказал мне, ваш брак — формальность. Что вы давно спите в разных комнатах, — говорит она тихо, почти по-доброму, и от этой мягкости внутри всё сжимается. — Вы же понимаете, он продвигал меня из-за чувств, а не ума?

— Он тебе так и сказал? Дословно?

— Почти, — она пожимает плечом, будто вопрос неуместный. — Он не скрывал.

— И тебя это устраивает? Занять кабинет не по заслугам, а по постели?

Наталья на секунду теряет ровность в лице — губы дёргаются, взгляд бегает, и я понимаю: попала. Но она тут же собирается, поправляет планшет под мышкой.

— Вы говорите так, будто я украла у вас что-то, — произносит она. — А я просто оказалась в нужное время рядом с нужным человеком. Разве не так строится любая карьера?

Слова падают, и я чувствую, как земля коротко качается под ногами — не от новости об измене, к этому уже готова после утреннего сайта. От другого. От того, что чужой человек стоит в коридоре клиники и озвучивает вслух, что моя карьера, пятнадцать лет операций, три международные методики — всё это ничего не стоит рядом с чужим романом. Что весь коллектив, наверное, уже обсуждал это за моей спиной задолго до сегодняшнего утра.

— Значит, строится, — говорю ей в ответ, стараясь удержать голос ровным. — Ну что ж, поздравляю с быстрым стартом.

— Не обижайтесь, — она пожимает плечами, будто извиняется за неудобную погоду. — Я просто не хочу, чтобы вы питали иллюзии.

Разворачиваюсь и иду прочь, не оглядываясь, чувствуя спиной её взгляд — снисходительный, почти материнский, хотя она младше меня на двенадцать лет.

Домой добираюсь поздно, разбитая, будто после суточного дежурства без сна. Андрей ещё не приехал — задержался на совещании, как обычно в последние месяцы. На кухонном столе лежит его телефон, забытый в спешке утром.

Смотрю на экран долго, не притрагиваясь. Потом беру.

Пароль знаю — дата нашей свадьбы, он никогда его не менял, считал это романтичным. Открываю мессенджер. Переписка с контактом «Н.С.» вылезает сразу, свежая, вчерашняя.

«Она поверит, что дело в таланте, дурочка», — пишет он.

Читаю дальше, и пальцы холодеют.

«Главное — держи её подальше от сложных операций, чтобы не блистала».

Перечитываю строчку раз, второй, третий, будто повторение способно изменить смысл слов. Не меняет.

Дальше — фотографии, обычные, будничные: кофе на двоих в переговорной, селфи в лифте, дата пятимесячной давности. Листаю выше, ищу начало переписки, и нахожу — переписка началась почти полгода назад, задолго до сегодняшнего приказа, задолго до вчерашних аплодисментов в операционной.

Пролистываю ещё одно сообщение — от неё, отправлено три недели назад: «А если она узнает раньше времени?» Его ответ приходит через минуту: «Не узнает. Она слишком занята операционной, чтобы замечать очевидное».