Подняв руку, он привлек внимание Шаллан к группе спренов чести в дорожной одежде и с пожитками за плечами. Судя по виду, им предстоял длинный переход. Они помахали Шаллан и Адолину, но к тающим спренам не присоединились. Адолин жестом поприветствовал их в ответ.

– Несогласные? – предположила Шаллан. – Те, о ком ты говорил?

– Да, – ответил Нотум. – Они не согласны с тем, как с вами обращались, но и на войну идти не хотят. Они покидают Стойкую Прямоту, чтобы жить по-своему.

– Что ж… – кивнула Шаллан, – Сияющий Годеке остается, чтобы продолжить урегулирование отношений со спренами чести. Я тоже могла бы оставить одного из своих агентов. Если ты задержишься, им будет легче: надежный союзник здесь не помешает.

– Я ваш союзник, – подтвердил он, – но, как я уже предупреждал, руководству спренов чести нет до меня дела, даже если пришлось отменить мое изгнание.

На его лице отразилась задумчивость.

– У нас есть целый флот, некогда бороздивший бусинный океан. Печально видеть, как эти корабли стоят брошенные на верфях. Враг полностью контролирует моря Шейдсмара. Может, я бы мог снова поднять флаг спренов чести…

Шквал побери! Если бы Шаллан ничего не сказала, Нотум, вероятно, стал бы Сияющим спреном, то есть она только что осознанно поступила вразрез с приказом, полученным перед отправкой сюда. Пожалуй, она умолчит об этом в докладе Далинару.

Больше никто не пришел. Не явилась и Лузинтия, служившая Шаллан проводником с момента прибытия в Стойкую Прямоту. Девушка надеялась, что спрен переменит мнение, несмотря на стычки между ними.

– Нотум, спасибо тебе, – сказала Шаллан. – За то, как заступился за нас на суде.

– Я всего лишь один, Сияющая Холин, и меня хватает не на многое, – ответил он, сцепив руки за спиной. – Иначе я истончусь, как краска на мачте, слишком долго противостоявшей ветрам. Я уже не знаю, чему и во что верю, но то, как поступили с вами, было неправильно. Я не мог играть роль подставного, которой от меня потребовали. Прошу прощения за то, что вообще допустил подобную мысль.

– Нотум, желание вернуться к прежней жизни естественно.

Он повернулся к ней, встретив синими глазами ее взгляд.

– Я лежал на земле, избитый при нападении, и смотрел, как твой муж встает на мою защиту от превосходящих сил. Он спас меня, не ожидая никакой награды. В те мгновения я понял, что Честь жив.

Кивнув на прощание, Нотум пошел вниз по ступеням, чтобы переговорить с Адолином.

Шаллан медленно вернулась к рисунку – и вскоре обнаружила, что и здесь в очередной раз вписала то же лицо. В тени Адолина. Шквал побери!

«Успокойся, – мысленно сказала она себе. – Ты растерялась, когда впервые нарисовала Узора, еще в Харбранте. Но только взгляни, что из этого вышло».

Она не испугается собственного творчества.

Стиснув зубы, Шаллан заставила себя перелистнуть страницу и начать все сначала, пока рядом с ней не присел кто-то. Келек. Он наклонился вперед, сцепив руки, и показался маленьким и хрупким.

– Я не пойду с вами, – тихо произнес он. – Я… не могу.

– Оставаться здесь небезопасно, – сказала Шаллан, не прекращая рисовать; пальцы двигались будто сами собой. – Если до вас добралась я, доберутся и другие убийцы Мрейза.

– Я… я спрячусь. Получше. Но я не могу оставить сеона, а она сейчас не в состоянии путешествовать. Ей будет нехорошо.

Шаллан не стала спорить. С Келеком это бы не сработало. Она просто растворилась в рисунке, создавая портрет Вестника – отличное пополнение коллекции, редчайшая драгоценность. Но в самом ли деле Вестники такая уж редкость? Можно было бы утверждать, что в силу своей бессмертной природы они, напротив, встречаются чаще.

– Мы поломаны, Шаллан, – наконец проговорил Келек. – Мы не те герои, которыми вы бы хотели нас видеть. Теперь уже нет.

– Я знаю, каково это.

– Не думаю, – ответил он, обхватив себя руками. – Полагаю, никто не знает. – Он взглянул на Адолина, занятого беседой с Нотумом и Годеке. – Ты в самом деле попытаешься отыскать Мишрам?

– Если этого не сделаю я, это сделают мои враги.

– И что дальше? – спросил Келек. – Выпустишь ее? Я… я не могу решить. Никак не могу принять решение. В прошлом я выступал за то, чтобы ее освободить, но сейчас переживаю. Она может примкнуть к Вражде и усилить его. Она… ненавидит людей. – Он прижал ладонь к голове и добавил: – Ишар говорит, надо запереть всех Претворенных. Но то, что мы сделали с певцами, заточив Мишрам…

– Об этом я побеспокоюсь, когда найду ее самосвет, – сказала Шаллан. – Честно говоря, я, вероятно, отнесу ее обратно узокователю и предоставлю решать всем вместе.

Келек не ответил, и она вернулась к рисунку. Знакомый звук от угольного или цветного карандаша, скользящего по бумаге. Дистиллированное, будто крепчайший алкоголь, внимание в процессе работы. Она приманила спренов творчества – маленькие вихри света. Правда, вели они себя странно. Шаллан прежде не видела, чтобы здесь они меняли форму, как в Физической реальности. Однако эти прикидывались то карандашом, то ластиком.

Шаллан все рисовала. Выводила линии, имитируя жизнь. Фиксируя ее. И в то же время меняя, ведь точную копию создать невозможно. Смысл в другом. Каждый рисунок – еще и портрет самого художника: его ви́дения, акцентов, его инстинкта, удерживающего мгновение, которое иначе исчезнет… когда закончится… В этом и состоит величие.

Момент, когда ты купаешься в том, что только что создал, когда благоговение мешается с неверием в то, что эта красота сотворена тобой. Вдобавок легкое беспокойство, что раз ты не понял, как это сделал, то, может, не заслуживаешь права считаться частью творения. Шаллан нравилось это ощущение и даже связанная с ним неуверенность.

– Сияющая, – окликнул ее Келек, сцепив руки и глядя в каменный пол амфитеатра, – чего ты боишься?

Это еще что за вопрос?

– Не знаю, – солгала она.

– Я боюсь вариантов, – сказал Вестник. – Я вижу каждый сделанный мной выбор и вижу ужасающие последствия, которые могут из него проистечь. Если останусь здесь, вижу, как вы терпите поражение без меня. Если пойду с вами, вижу, как мое присутствие – в моем поломанном состоянии – приводит к поражению. Я не могу двигаться дальше. Я… я не…

Шаллан положила ладонь поверх его руки и передала ему рисунок. Нахмурившись, Келек взял лист, и его глаза расширились при виде картины, где он, облаченный в мантию, с высоко поднятой головой, выходил из ворот сказочного города с цветными стенами и необычными деревьями с рассеченными листьями, которые Шаллан выдумала. В руке он держал посох с набалдашником причудливой формы, шагая к свету, озаряющему горизонт, хотя на рисунке Келек смотрел назад и на его лице читалась уверенность. Решимость.

– И часто ты так делаешь? – спросил он.

– Рисую людей? – уточнила Шаллан и покраснела. – Вообще-то, да, все время этим занимаюсь. Во всяком случае, когда чувствую себя собой.

– Не просто рисуешь, дитя. Часто ли ты зачерпываешь удачу? Видишь то, каким другое существо могло бы стать, и вытаскиваешь… самую чуточку касаешься того, что могло бы быть. Того, что еще может произойти…

Он взглянул на Шаллан и вздохнул, должно быть прочитав в ее глазах полнейшее смятение.

– Распространено ли подобное умение среди светоплетов твоего времени?

– Я о таком не знаю, – ответила она. – Но и не вполне понимаю, о чем вы говорите.

Келек взглянул на Узора и Кредо.

– Два спрена. Конечно же… Ты связала двух. При наслоении одних уз Нахеля поверх других возникают странности. В свое время вроде бы существовали правила, запрещавшие подобное. Как давно у тебя двое уз?

– Уже некоторое время, – ответила Шаллан. – Хотя узнала – вспомнила – я об этом совсем недавно.

– И как часто ты заглядываешь в Духовную реальность, а потом проявляешь увиденное в живописи? – спросил Келек, подняв повыше свой портрет.

– Я…

Она мысленно перебрала рисунки вроде того, который нашла в кармане мертвеца. Вроде изображений Претворенной, затаившейся в Уритиру, или лиц, случайно возникающих на картине. И почувствовала себя дурой: глупо столь поспешно возражать человеку, несомненно больше знающему о таких вещах.