Я знаю, что мы можем сделать, сказала она как-то после полудня. По радио передавали, что ураган, которому дали имя Реджина, двигался по стране в нашу сторону. Сентябрь постучала пальцами по окну, на улице было ветрено. Ты помнишь то место у старых теннисных кортов? Тот стремный навес.

Мы бывали там пару раз, когда только пошли в школу и искали место, чтобы прятаться. Тогда там еще изредка играли, но навес уже прогнил и порос мхом, а за много лет вокруг разрослись деревья и закрывали корты от поля. Теперь там уже никто не играл. Сентябрь включила лампу у кровати. Свет, казалось, рикошетил от ее глаз.

Я подумала, может, мы пойдем туда и скажем Лили и другим прийти.

Я ничего не сказала.

Что думаешь?

Я молчала.

Ну же. Не страдай, сказала она. Мы вытащим их на встречу с нами, и я с ними поговорю подальше от остальных. Сделаю им внушение.

Я не страдаю.

Страдаешь.

У меня было тухло во рту. Это хорошая идея.

Я знаю, сказала она. Так, я спрошу их завтра?

О’кей, сказала я.

Что ты сказала?

О’кей, сказала я громко.

Все вело нас к тому: старые теннисные корты, залитые водой после ливня, наши грязные ноги и руки, древние прожекторы, стонущие под порывами ветра. Сентябрь просвистела мотив крысолова, подзывая меня, и я услышала его, несмотря на рев ветра и дождь. Стоя в кухне, я смотрела, как она сунула в карман мамин острый нож для шинковки лука, а затем выставила подбородок в мою сторону – подумай дважды, прежде чем что-то сказать. На теннисном корте упало дерево – упало же? – подмытое ливнем, образовав укромное место. Я слышала сирену «Скорой», смягченную шумом дождя. Мамины руки на руле с побелевшими костяшками. Сентябрь сказала мне на ухо, что я ничего не могла изменить и все должно было случиться так, как случилось. В воспоминаниях все в тумане. Девочки, собравшиеся на разворотном круге, выглядели испуганными. Но по большому счету я не поняла, из-за чего вышел такой сыр-бор. Мы нагоним на них страху. Вот и все, что на самом деле случилось, сказала Сентябрь. Мы нагнали на них страху.

После этого я с чем-то слегла. Не с обычной простудой, как это бывало со мной каждую зиму и вплоть до промозглой весны, а с чем-то посерьезней. Меня часто тошнило зябкими утрами, и я выблевывала все, что съела на ужин, а кожа на руках и задней стороне ног покраснела и стала зудеть; иногда она так сильно шелушилась и чесалась, что я просыпалась ночью и расчесывала себя до крови. У меня была слабость, а таблетки, которые прописал врач, только усиливали ее, делая меня раздражительной, часто заторможенной.

Мы заключили соглашение. Еще в Оксфорде. Рука в руке, стоя перед зеркалом, чтобы наши отражения засвидетельствовали, что мы сдержим обещание. Мы все выдержим, что бы ни случилось. Сентябрь стояла рядом со мной, но все равно мне казалось, что моя рука сжимает пустоту. Я сжимала и сжимала руку. Июль, сказала она, ты обещаешь? Я была готова пообещать ей все, что угодно. Июль, сказала она, послушай меня. Мы никогда не нарушали того, что обещали друг другу.

6

Что-то нависло надо мной, пока я спала. Я не могу открыть глаза. Чувствую дыхание на своем лице, горячее, и что-то вроде кулаков трет мне грудь. Я пытаюсь заговорить, позвать Сентябрь, но не могу пошевелиться, мои руки и ноги скованы. У меня получается приоткрыть один глаз, все размыто. Надо мной нависла фигура, низко склонясь, я почти узнаю лицо, но затем все темнеет, и больше никого нет.

Мама спускалась ночью и оставила нам кастрюлю чили на гарнир, выложив сверху сердечко листьями кориандра. Сентябрь нюхает это и отказывается есть. Я накладываю миску почти до краев, смотрю, как она вращается в микроволновке, а потом запихиваю в рот, обжигая небо. Ем вторую миску, едва прикончив первую. У меня болит грудь, проступают синяки. Их очертания меня пугают, растопыренные, словно пальцы. Я хочу спросить Сентябрь, но она, похоже, ушла в себя. Она открывает наши профили на нескольких форумах, на которых мы уже бывали, и мы смотрим, что у нас нового, и видим несколько сообщений. Иногда мы рассказываем друг другу истории об этих воображаемых женщинах, придуманных нами. Мы думаем о том, что они делали в школе, с кем дружили, чем занимаются на выходных. Мы представляем отдельные сцены из их жизней: как они спасли кошку, отдыхая в Греции, какую самую вкусную еду они ели. Я нервничаю, заходя на сайт, притворяясь не собой, думая о возможности того, что нас вычислят. Иногда мы притворяемся мужчинами, и это проще, учитывая, кто мы есть. Притворяться кем-то другим – это как носить одежду, которая тебе не впору, рукава натирают руки, пояс сползает.

Что-то не так с Интернетом. Наш экран заполняют всплывающие окна, и ноутбук издает низкое, унылое гудение. На сайтах, куда мы хотим зайти, пропадают целые куски, фотографии грузятся криво, предложения обрываются на середине. Мы упорствуем до последнего, и в результате все наши вкладки разом закрываются, и нас выбрасывает на черный экран.

Вирусы – это призраки Интернета, говорит Сентябрь, а затем, втянув голову в плечи, бормочет: бля, бля, бля. Пойдем на пляж.

Мы стоим какое-то время под дверью маминой спальни. Я прикладываю ухо к дереву и, кажется, слышу, как она там движется, почти как грызун, скребущийся за стеной. Я слышу, как карандаш чертит по бумаге. Если она работает, тогда все будет отлично. Незадолго до того как мы уехали из Оксфорда, она как раз начала новую книжку. В ней мы с Сентябрь плывем в лодке на остров, покрытый снегом, хотя стоит середина лета, и пытаемся вернуть туда тепло. Если она работает, возможно, она сможет простить нас. Но после первых движений я больше ничего толком не слышу.

Ну же, говорит Сентябрь, мы оставим ей записку.

Хотя в итоге мы даже этого не делаем. У задней двери стоят большущие резиновые сапоги, в которые мы всовываем ноги. Сентябрь выходит к фасаду дома, руки в боки, задрав подбородок к небу, налитому стальной синевой. Что-то у нее висит на шее, раскачиваясь вместе с ней. Бинокль. Я не видела, как она брала его из дома.

Зачем ты взяла это?

А ты как думаешь зачем? Говорит она, кружась, и ее голос искажается, взмывая.

Я помню, как-то раз мама пришла с вечеринки в доме подруги, она была навеселе, сделала нам горячий шоколад на кухне. Она стала рассказывать нам об отце и об этом бинокле, который был у него с детства, как он был помешан на нем, как психовал, если видел, что она его трогает. Как на него иногда находило, он вешал бинокль на шею и шел охотиться на птиц. Так он это называл – не смотреть, а охотиться. Он возвращался взвинченным, что-то тараторил. Я представляю, как он стоит за одним из окон над нашими головами и смотрит на нас в свой бинокль. Он совсем юный, даже моложе нас, и на влажной коже вокруг его Сентябрьски-голубых глаз видны красные отметины от бинокля.

Сентябрь шагает по тропинке, ее икры выскакивают из широких голенищ сапог. Я спешно догоняю ее, и несколько шагов мы идем нога в ногу, плечо к плечу.

Смотри, показывает Сентябрь. На горизонте прыгают холмы, но там, вдалеке, полоска моря. Сейчас конец мая, и солнце печет нам головы, пахнет прогретой землей. На меня то и дело накатывает нерешительность, словно я ступаю – вслепую – на край ямы. Иногда я пытаюсь упираться, наливая руки тяжестью, но Сентябрь все равно тащит меня за собой. Я думаю, как мама выходит из спальни и видит, что нас нет. Она вполне может решить, что мы сбежали, покинули ее навсегда. Мы набираем скорость, выкатываясь с дороги в поле, в густую, острую траву, режущую чуть не до крови. Сентябрь замедляется, приставляет бинокль к глазам и закидывает голову, глядя прямо в небо.