Дорога перед школой была запружена машинами, так что мы вышли и пошли пешком. Я чувствовала ток в пальцах. Мне было не по себе, как при несварении. Я снова взяла Сентябрь за руку, и тогда она, должно быть, что-то почувствовала, потому что повернулась и посмотрела на меня.

В чем дело? Июль-пчелка?

Я покачала головой. Перед школой ждали другие девочки, они смотрели на нас, шушукаясь о чем-то, и рты их были широкими темными органами, вылезавшими из кожи.

Что, Июль? Сентябрь спросила на входе, но не успела я сообразить или ответить, как мы уже были внутри. Все стояли, уставившись в свои телефоны. Кто-то увидел нас, и я услышала свое имя, повторяемое разными голосами. Сентябрь переменилась в лице. К нам проталкивалась учительница с потными кругами под мышками, она махала на нас руками, выпроваживая из школы, но я успела увидеть – через плечо, – как кто-то показал мне экран своего телефона. Я не узнала круглое лицо на нем и голую грудь с сосками, торчавшими, как перевернутые восклицательные знаки. На заднем плане виднелась верхушка смывного бачка, а девушка была одета в мое платье. Каждое лицо смотрело на меня хмурой маской в резком свете коридора. Я почувствовала себя так, словно мне в уши, и нос, и рот напихали что-то вроде поролона, который разбухал, напитываясь влагой, у меня под кожей; зубы заболели, словно я укусила что-то очень холодное. Сентябрь взглянула на фото и посмотрела прямо на меня.

5

Мы не ходили в школу неделю, и день за днем я видела, как Сентябрь все сильнее злится, как она поглощает еду, почти не дыша. Она придумывала многосложные эпитеты для Лили, Кирсти и Дженнифер: ведьмыдраные, вонючкислюнявые. Я двигалась в оцепенении, от кровати к дивану и назад, а Сентябрь вертелась вокруг меня как собака, кипя от бешенства. Мама заходила в комнату и предлагала посмотерть какой-нибудь фильм, а Сентябрь так зыркала на нее, словно ей тоже следовало держаться от нее подальше, остерегаться. По ночам я просыпалась и видела маму в нашей комнате, сидящей на стуле у окна, глядя на улицу или на нас, спящих. И я поняла, что она могла приближаться к нам только тогда, когда спала Сентябрь, зубами к стенке. Она все время спрашивала, как я себя чувствую, как мои дела. Я не хотела говорить об этом, не хотела вносить какую-то определенность. На меня накатывали волны осознания, принося глубинное беспокойство, непривычно огромное.

* * *

За день до возвращения в школу Сентябрь сказала, что мы прогуляемся, и мы пошли в центр и слонялись по магазинам. Я волновалась, что нам встретятся люди из школы, так что она нацепила на меня кепку и солнечные очки, и мы шли, взявшись за руки и размахивая ими. Мы заходили в магазины одежды и трогали все, что могли, ощупывая блестки, мягкие бархатные складки. В «Бутс» мы украдкой красились помадой, прячась за прилавками. Распыляли духи в воздухе и входили в пахучее облако. Я так и видела, как в залитых светом проходах сгущается завтрашний день, рядом с дезодорантами и шампунями. Все, кто видел фото, будут там, и, что еще хуже, там будет Райан. Могло такое быть, что он не видел фото? Может, он заболел и не ходил в школу. Сентябрь капнула духами мне на шею и запястья, сказав, эти мне нравятся, а потом положила флакон в карман моего пальто и вывела меня из магазина, подталкивая сзади.

Был понедельник, и я понимала, что Сентябрь не собиралась спускать это на тормозах. Она была такой злющей, что у меня гудела голова от ее коварных мыслей. Мама, должно быть, тоже это чуяла, потому что остановила машину и повернулась к нам.

Это было ужасно, сказала она, но это прошло. Давайте оставим это. Она смотрела на нас обеих, но я понимала, что она обращается не ко мне. Сентябрь резко открыла дверцу, взмахнула ногой и была такова.

* * *

Все стало еще хуже, чем раньше. Я так привыкла сливаться со стенами, что люди меня словно не замечали. Но теперь все изменилось – эта фотка то и дело всплывала; кто-то распечатал ее и налепил на шкафчики в учительской, кто-то еще разослал по всем школьным компьютерам, так что она выскакивала всякий раз, как мы открывали почту. Я все время плакала в классе и выходила в туалет, а Сентябрь меня успокаивала. На фото я себя не узнавала и иногда была почти готова поверить, что там вовсе не я; только потом кто-нибудь показывал на меня, и все возвращалось. Мой очумелый взгляд под вспышкой, мои груди. Вот почему я плакала. Потому, что никто, кроме Сентябрь, не видел меня такой с тех пор, как я была ребенком.

Райана вызывали в кабинет директора. Он повсюду нам встречался, вспыхивая ожогом в бледно-желтых школьных холлах, в конце коридоров или на выходе из классов, в которые мы заходили, и в спортзале, со своими тощими ногами, торчавшими из шортов. Конечно же, он видел фотку и, конечно, знал, что я сняла ее, думая, что переписываюсь с ним. Раньше он, вероятно, даже не замечал меня, зато теперь заметил.

Каждый, кто хоть что-то знал, понимал, что он тут ни при чем. Это было ясно по тому, как расхаживала Лили и две другие девчонки. По тому, как они смеялись всякий раз, как я входила в класс. Как-то утром Кирсти пришла в школу, наклеив эту фотку себе на грудь. Занятия еще не начались, и за окнами был туман. Мы сидели в общей комнате, ожидая линейки. Райан стоял, прислонившись к шкафчику, сложив руки, и посмеивался чему-то, что кто-то сказал ему. Кирсти шла, перекинув блейзер через руку, а ее волосы были уложены колечками, в духе принцессы Леи. Фотка была приклеена клейкой лентой к ее белой футболке и все время отклеивалась, так что она придерживала ее пальцами с зелеными ногтями. За ней я увидела Дженнифер и еще нескольких девочек, хихикавших, сгибаясь пополам, и другие люди оборачивались на них. Я крепко закусила пухлую мякоть нижней губы и повторяла: не надо не надо не надо. Злоба прорезала Сентябрь лицо, словно осколки. Она стала вставать со скамейки. Я безотчетно потянулась за ней в смятении. Она отмахнулась. Взгляд Кирсти переместился на нас и опасливо остановился на Сентябрь, словно она начала сожалеть о своем решении. Сентябрь схватила Кирсти за волосы и потянула ее голову к полу, а Кирсти визжала и царапалась. Это была борьба за власть, Кирсти кричала («Отпусти, шлюха ебанутая»), и все полезли в драку. Райан с несколькими друзьями залез на бильярдный стол и стал смотреть. Полкласса устроили махач, мутузя друг друга, хватая Сентябрь за волосы и руки, бросаясь на меня. Я чувствовала, как мои ребра распирает крик, грозя прорваться наружу. Вмешался учитель, но ему разбили нос. Сентябрь оттащили от Кирсти, и та бросилась на нее, размахивая кулаками. Я закрыла лицо руками и сжалась в комок.

* * *

Их отстранили от занятий на три дня, а я не хотела в школу без Сентябрь. Мама меня не заставляла. Сентябрь сидела за кухонным столом с задумчивым видом, пила кофе и делала домашку, которую присылали из школы. Я не могла спать, и она не спала со мной. Мы играли в «Сентябрь говорит» и в прятки, как дети в темноте, рыская по комнате на четвереньках, обтирая лицами пыль за диваном. Она все время говорила: я этого так не оставлю. Я не знала, что она имела в виду, и боялась спрашивать. Она уже вела себя так раньше, в отместку или от злости, и это не приводило ни к чему хорошему. Как-то раз, когда мы были совсем детьми, одна девочка украла мою сумку, и Сентябрь приклеила ей руки к столу. В те моменты, когда мама с ней не соглашалась, у нее появлялся такой же взгляд.

Я думала о других вариантах, других выходах. Мы могли уехать и никогда не возвращаться. Могли поменять имена, чтобы никто нас не узнал. Мы втроем могли уехать в Исландию или Мексику. Я была почти готова сказать ей это, но всегда что-то меня останавливало. Я то и дело забывала о случившемся, а потом опять вспоминала, и меня обдавало холодом.