— Ни в коем случае, — быстро сказала Василиса примирительным тоном. — Правильно ли я понимаю, что Вы не жертва абьюза или там… долгового рабства? Может быть, магического или жертва обстоятельств?

— Я вообще не жертва, — уверенно ответила Преображенская.

— Я, простите, «пробила» Вас по базам, — продолжила Василиса, — и видела, что Вам принадлежит только комната в коммуналке на Константина Заслонова, и на этом всё. Это, скажем так, не похоже на успех.

Преображенская грустно улыбнулась.

— Ну, да, — сказала она, — Ваша правда. Творческому человеку нынче трудно заработать миллиарды. С этим я не спорю, — она посмотрела на свои руки — длинные пальцы с аккуратным маникюром. — Но разве скромный мой достаток — порок? Разве поэты и теноры прошлого купались в золоте? К тому же, — добавила Преображенская, и в её голосе появилась нотка вызова, — у нас со Львом есть квартира в ЖК «17/33 Петровский остров».

Она произнесла это с гордостью, словно выкладывала на стол последний и самый весомый козырь, который должен был поставить точку в нашем споре.

— Я надеюсь, вы удовлетворены? — спросила она, после того, как убедилась, что мы не стали её ни в чём переубеждать или хуже того — осуждать.

— Да. Ещё раз извините за вторжение. Мы, пожалуй, пойдём.

— Буду рада видеть вас на своих выступлениях, — сказала Преображенская, снова поворачиваясь к зеркалу.

Глава 23

Две версии

Мы вышли из ресторана в ночной Питер, но не спешили уходить.

Разговор с алконостом требовал осмысления: пока Преображенская говорила, мы в основном помалкивали и переглядывались.

Вообще, так, бывало, почти всегда. Наша сложившаяся тактика.

Допрос и переглядки. Добывая информацию от чужих людей, мы предпочитали молчать, оставляя мнения и оценки при себе. В такие моменты взгляды заменяли нам слова и составляли большую часть общения.

И каждый раз в них умещался целый диалог: «Ты это слышал?», «Что думаешь?», «Пока не знаю», «Она врёт?», «Это надо обсудить».

И в том, что мы услышали, обсудить предстояло многое.

Мы встали чуть поодаль от выезда с парковки ресторана, в таком месте, куда почти не доставал свет фонарей. Там мы могли оставаться в тени, не думая о том, как выглядим со стороны.

Василиса смотрела в телефон, её лицо освещалось холодным голубоватым светом экрана. Она выглядела предельно сосредоточенной — как и всегда, когда копалась в информационных потоках. Может быть, она вообще пошла в полицию только для того, чтобы иметь доступ к служебным базам данных? Впрочем, сейчас она погрузилась в мир социальных сетей — тоже своего рода отличный источник информации для детективов.

— Вот, посмотри, — сказала она, поворачивая экран ко мне.

На экране была фотография — яркая, солнечная, летняя. На фото была певица Преображенская, в лёгком белом платье, улыбающаяся, и рядом мужчина в белом костюме. Он похлопывал её по плечу — жестом скорее покровительственным, чем символизирующим теплоту и близость. На заднем плане — какой-то сад, беседка, зелень.

— Это Летний сад, а на фото её Лев, — пояснила Василиса. — Это фото из альбома в её профиле. И там подобных фото достаточно много, сделанных в разное время и в разных местах.

Она пролистала дальше. Ещё одна фотография — они вдвоём на катере, на заднем плане река или залив, ветер треплет волосы Преображенской. Лев смотрит вдаль, она прижимается к нему. Следующая — какая-то вечеринка, огни, люди, бокалы шампанского, и снова они вдвоём. Обстановка скорее официальная, чем дружеская. Может быть какой-то творческий приём, место встречи творческой элиты. И ещё одна — на фоне «Лахта-Центра», высоченной иглы, торчащей в небо.

Я рассматривал мужчину. Лет сорок, может, чуть меньше. Подтянутый, ухоженный, с той специфической уверенностью в себе, которая приходит либо с большими деньгами, либо с большой властью. Тёмные, чуть вьющиеся волосы, квадратная челюсть, едва проявляющаяся на лице улыбка. Такая, неохотная.

— Ну, а если рассмотреть вариант, что она врёт? — сказал я, переставая рассматривать фото.

Василиса посмотрела на меня с удивлением:

— Я не применяла магию, но она не врёт. Ты же сам видел. К чему это предположение? «Пушкин» попросил нас проверить её — мы проверили.

Я закряхтел. У меня в характере же как… Если я влез в пруд, меня уже мало волнует причина, почему я там оказался. И между Преображенской и этим Львом… Я уже и забыл про «Пушкина».

— Погоди. «Пушкин» сказал, что у него предвиденье, он нам напророчил, что мы её спасём, — возразил я. — Он не сказал «сходите, проверьте, как она там». Мы же не полиция, а его слова — неофициальное заявление.

Василиса пожала плечами:

— Ну, значит, овинник ошибся в своём пророчестве.

— Ошибся?

— Никто не может точно предсказывать события, — терпеливо пояснила она. — Даже в прошлом великие предсказатели угадывали вероятность и сто процентов гарантии не давали. Бывает случится, бывает нет. Как Гидрометцентр. Ну, вот он и ошибся на её счёт. Вадим, неужели ты считаешь, что он не мог ошибаться?

Я вспомнил достаточно легкомысленного и слегка витающего в облаках овинника, который читает стихи и разговаривает с котами. Сам не склонен чуть что верить на слово, тем более что его специализация — хлеб, а не судьбы двоедушников.

— Да, мог, конечно, мог, — согласился я. — Чего уж там? Errare humanum est! — я сделал паузу. — Но пока мы здесь, мы можем порассуждать, обсудить её слова…

— Ну, давай порассуждаем, почему бы и нет? — Василиса не стала спорить. — У тебя есть какие-то конкретные мысли?

— Да. А что, если все слова алконоста про любовь, отношения, мужчину этого, можно объяснить простым словом — «стокгольмский синдром»?

Василиса нахмурилась:

— Это два слова и не такие уж простые.

— Ну, давай просто предположим, — продолжил я, игнорируя её замечание. — Допустим, этот Лев — преступник, который магическим способом превратил её в рабыню. А её психика адаптировалась к этой ситуации с помощью классического стокгольмского синдрома, когда заложник начинает сочувствовать своему похитителю, чтобы искусственно игнорировать собственное положение и риски, не испытывать страха. Если мы друзья или, в данном случае, любовники, то он мне не враг, не рабовладелец, не держит меня на цепи, как пса.

— Слушай, Вадим, я это всё изучала в институте. Ситуация распространённая и для классических семейных пар. Но ты видел её? Видел фото? — сказала Василиса. — Это что, по-твоему, постановка? Фальсификация? Обман? Он подыгрывает ей? Создаёт контент для социальных сетей?

— Ну, это может быть создание видимости, — парировал я. — Ему тоже удобно, что Преображенская считает его, типа, своим мужчиной, парой. Так ему не нужно всё время дёргать за поводок.

— Слово «поводок», как и «держать на цепи» звучали жёстко.

— Но ведь именно так это и работает, разве нет? Если ты держишь кого-то под контролем, гораздо проще, когда жертва сама верит, что она свободна. Иллюзия свободы и отсутствие рабства — это не одно и то же.

Василиса долго смотрела на меня, обдумывая мои слова.

— А что, если она просто влюблённая женщина? — мягко спросила она. — Влюблена в своё творчество, в город и в этого парня? Поэтому она поёт, живёт, наслаждается красотой вокруг и теплом чувств этого Льва. Не по принуждению — просто такова её жизнь. И то, что его не было в гримёрке — не показатель. Вернее, наоборот: это доказывает, что он её не контролирует.

Мне захотелось тут же возразить, что «цепь» может быть достаточно длинной, чтобы пёс гулял не вокруг будки, а по большой территории, но я не стал.

Она сделала паузу:

— Ты, кстати, не заметил похожего человека, как на фото, в зале?

Я попытался вспомнить. Зал «Золотого дельфина» был полон людей, самых разных — столики, свечи, бокалы, лица, размытые в полумраке. Я действительно всех осматривал, насколько это возможно. Искал глазами угрозу, искал двоедушников, любой намёк на подвох. Но мужчину в белом костюме?