Но не видал Семен в глазах ребят страха — всего лишь какая-то лихая мальчишеская удаль, веселая бесшабашность. И в то же время читал командир на их лицах сосредоточенную мужскую выдержку, оправданное ощущение риска. В эти мгновения он был спокоен за них.

Медленно, с большой осторожностью стрелу вывели за борт. Рогатая голова в капроновой авоське даже не шелохнулась.

Два моряка спрыгнули на плотик, чтобы подложить под мину ватные матрасы, а двое других взялись за концы страховочных оттяжек.

Семен сосредоточенно прикинул на глаз, точно ли черный шар ляжет рогами кверху, и лишь после этого вразвалочку, будто с ленцой, направился к лебедке.

Начался дождь. Видимость еще больше ухудшилась. Море колыхалось безликой серой массой, как бы растворяясь всего в нескольких метрах от борта сейнера.

— Теперь гляди в оба, — предупредил Пугачев, готовясь повернуть штурвальчик управления. — Начали! — А в голове невольно мелькнуло: «Только бы капроновая вязка не порвалась — тогда амба. Вот оно: мгновение — вся жизнь…»

Щелкнул контроллер лебедки — сеть дрогнула, проседая под тяжестью своего груза. Остатки салаки шумно посыпались на бревна.

— Выдержи, родимая… — невольно вырвалось у Семена будто из глубины сердца.

— Майна, майна! — требовали осмелевшие моряки.

И Пугачев снова включил электромотор. С ювелирной точностью он стравил груз на плотик.

Теперь мина, как бы обессилев, послушно покоилась на матрасах. Она слегка покачивалась на бревнах у борта и уже не представляла прежней угрозы.

— Принимай, Стыков. Всем уходить подальше, в безопасную зону, — распорядился Пугачев. — Взрывать буду через полчаса.

— Товарищ командир, — обратился Стыков, — прошу разрешения остаться с вами.

— Нельзя! — отрезал Пугачев. — Ялик маленький, одному и то не развернуться.

— Тогда разрешите мне ее взорвать.

— Как-нибудь в другой раз.

— Но мне же скоро увольняться. Другого раза может и не быть.

— Что ж, лучшего и пожелать нельзя. А в твоей моряцкой отваге я нисколько не сомневаюсь, у тебя ее хватит на двоих. — Семен весело подмигнул рулевому.

— И все-таки я очень прошу, — настаивал Олег, не обращая внимания на командирскую похвалу. — Это очень важно… чтобы поверить в самого себя…

— Чудак-человек, — мягко, будто успокаивая разобиженного мальчишку, сказал Семен. — Ты думаешь, подпаливать бикфордов шнур такая уж большая радость? Ошибаешься. Я бы с бо́льшим удовольствием вместе со своим Кирюшкой жег на елке бенгальские огни.

— Не доверяете мне?

— Я доверил тебе, старшина, сейнер и команду из четырех человек, — повысил голос Пугачев. — Это, надеюсь, понятно?

— Так точно.

— Вот и хорошо. Исполняй приказ.

— Есть, — нехотя подчинился Стыков.

Заработал мотор. К сырому, удушливому запаху тумана подметался сладковатый привкус солярового перегара. Семен отдал швартовые концы, и сейнер начал отходить, постепенно растворяясь в густой белесой мгле.

Пугачев с минуту оставался без движения. Широко расставив ноги, он покачивался вместе с плотиком на легкой волне и слушал, как дождь монотонно барабанит по бревнам. Подумалось: как хорошо было бы сейчас на эту хмарь глядеть из окон своей квартиры. И чтобы Кирюшка и Ирина были рядом. Но… ждала работа. И Семен вновь заставил себя сосредоточиться на главном, что должно определять весь ход его дальнейших мыслей и поступков. Предстояло отдраить крышку герметичной коробки, достать оттуда взрывные патроны, моток бикфордова шнура и приготовить мину к взрыву.

Семен не испытывал страха от сознания того, что рядом с ним в стальной оболочке заключено триста килограммов смерти, вполне достаточных для того, чтобы его плоть перестала существовать от одного лишь неловкого движения. Такую опасную работу ему приходилось выполнять и прежде. В устройстве этой мины не было ничего хитроумного, что могло бы, как в других, более сложных образцах, вызвать мгновенный взрыв. Он ощущал всего лишь чувство неприязни и гадливости, как если бы прикасался к телу притворно дремавшей змеи. Но так как это неприятное ощущение мешало работать, Семен выработал в себе привычку разговаривать с миной, как с живым существом. Он объяснял ей: до чего же она глупа во всей своей технической сложности, если надеется каким-то образом перехитрить его. Он же — мыслящий человек, а поэтому сильнее ее. Именно в эти минуты как никогда парадоксальным представлялся ему смысл самого существования этой мины. К чему, собственно, все эти мудреные законы электротехники, физики, гидродинамики, готовые привести адский механизм в слепое разрушительное действие, если все они сейчас противоестественны как противоречащие здравому смыслу — необходимости дожить до глубокой старости и умереть собственной смертью. Дома ждет сын, жена — два родных и близких человека. И его жизнь необходима им куда больше, чем этой чертовой мине… Нет, он не ругал мину последними бранными словами, не раздражался, а всего лишь увещевал ее подобно тому, как деревенский кузнец уговаривает строптивую лошадь, прежде чем ее подковать.

От постоянного напряжения Семену стало жарко. Он скинул альпак и расстегнул ворот кителя. Сунул руку в карман за носовым платком, собираясь вытереть пот со лба, и вдруг услышал какой-то неясный шум. Пугачев прислушался. Шум понемногу нарастал. Такие приглушенно хлопающие звуки могли издавать лишь лопасти больших корабельных винтов. Семен уже не сомневался в том, что это не сейнер и даже не его тральщик. По всей вероятности, приближалось другое, крупное, судно. Семен допускал, что по каким-либо причинам там ничего не знали о минной опасности, объявленной по району плавания. И это его особенно настораживало.

В молоке тумана обозначилось темное пятно. Постепенно оно принимало очертания большого пассажирского лайнера. Наметанным глазом Семен определил, что пеленг не меняется. А это означало, что судно идет курсом на плотик. В случае столкновения взрыв неизбежен. А люди, которые сейчас находятся на этом судне, и не предполагают, что находятся так близко от смертельной опасности, что эти мгновения для многих из них могут стать последними. Вот она — беспощадная, ржавая, рогатая, будто отрубленная, но все еще живая голова какого-то фантастического чудовища. Ему нужны жертвенные подношения, оно жаждет их…

Семен в бессильной ярости глянул на мину. А судно все ближе… Что же делать? Может, попытаться подать сигнал фонарем? Если зажечь его, поднять над головой, то вахтенный рулевой, возможно, заметит огонек и успеет в последний момент отвернуть в сторону. Семен так и сделал. Взяв фонарь, он принялся размахивать им. В следующее мгновение Пугачев поскользнулся. Он бы наверняка ушел с головой в воду, но успел руками вцепиться в бортовую кромку тузика. Сигнальный фонарь, всплеснув, камнем отправился на дно. Возможно, это была сама судьба, которая подсказывала, что можно еще, перевалившись через борт, обрезать швартовый конец и что есть мочи навалиться на весла. Всего несколько сильных гребков и — ничком на днище. Осколки не заденут его, пронесутся выше бортов. Это он хорошо знал. А потом — живи как сможешь. Но как?.. И Семен испугался, что потом, до скончания дней, на его совесть тяжелым камнем лягут прерванные человеческие жизни и что, сколько бы сам ни жил, никогда уже после ему и даже потомкам его не будет ни покоя, ни прощения… Неистово, как утопающий, он рванулся из последних сил. Ему удалось подтянуться на руках и влезть на скользкие, облепленные рыбьими внутренностями бревна.

Последнее, что он мог еще сделать, это привести запалы мины в действие до того, как лайнер приблизится к плотику. Семен схватился руками за гальваноударные колпаки. В мгновение, с фотографической точностью обозначились дорогие лица, промелькнули все тридцать с небольшим лет, которые успел он хорошо или плохо прожить. Ему не верилось в прекращение собственной мысли, потерю ощущения самого себя. Его личное небытие просто не существовало до тех пор, пока он не отгулял на Кирюшкиной свадьбе и не увидал своего внука, после чего намеревался напомнить сыну о тайне верескового меда. Единственное, что угнетало, — это ощущение какой-то бесконечно малой незавершенности, какого-то последнего движения разума…