И только Неткачева, казалось, не брали ни качка, ни усталость. Чтобы хоть как-то подбодрить команду, он бродил по отсекам и рисовал с натуры шаржи. И все улыбались, узнавая себя и своих товарищей в забавных рисунках.

К исходу вторых суток плавания море стало успокаиваться. Малахитовые волны теперь катились ровнее, шире. Их вершины стали постепенно округляться, все более сглаживаясь и как бы стекленея.

Приободрились измученные качкой люди. Начали даже по устоявшейся привычке подначивать друг друга, шутить. И Балодису впервые за время похода не пришлось, скрепя сердце, выливать из лагуна за борт наваристый флотский харч.

При подходе к заданному квадрату флагман сбавил обороты винтов. С него дали семафор, и тральщики начали перестраиваться, располагаясь строем «уступа».

Пугачев приказал объявить боевую тревогу. Захар надавил на рычажок замыкателя, и тотчас по всем корабельным отсекам раздался звон колоколов «громкого боя». И ожила палуба, загудела от дружного топота бросившихся к боевым постам матросов.

— Трал к постановке изготовить! — спокойно и твердо произнес Пугачев в микрофон.

На юте все пришло в движение. Минеры в команде были натренированы, как хорошие музыканты в оркестре — каждый в совершенстве знал свою партию. Одни разбирали и готовили оттяжки для буйков, другие соединяли динамометр с ревуном, а третьи готовили ключи, монтажный инструмент.

Одетые в просторные меховые куртки и стеганые ватные штаны, матросы тяжело бухали по палубе сапогами. Ледорубову они напоминали медлительных ручных медвежат, копошившихся у механизмов. Казалось, что тральный расчет работает слишком уж нерасторопно. Захара так и подмывало сойти с мостика и, отбросив условности субординации, самому взяться за дело. Но все его опасения были напрасны. Контрольный секундомер показывал: время, отведенное на подготовку трала, удалось перекрыть.

Перегнувшись через ограждение ходового мостика, Пугачев махнул рукой и громко крикнул:

— Пошел трал!

Подхваченный сильными руками, с ходу полетел за борт оранжевый буй. Всплеснув, он запрыгал на волне, будто случайно оброненный яркий тюльпан.

— Трави правый! — скомандовал Пугачев вахтенному на лебедке.

И потянулась за борт стальная нить контактного трала. Матросы работали все так же, с виду не торопясь: ловко расправляли завитки упругого троса, подкатывали к срезу кормы буйки. Разговаривать в такие минуты не полагалось. Тишину здесь нарушал только шум волны да монотонное постукивание тральной лебедки.

— Ну, как там со временем? — спросил Пугачев Ледорубова, когда трал был поставлен.

— Гляди сам, — Захар протянул ему секундомер, — сработали четко: две секунды в запасе.

Семен улыбнулся и, сбросив меховые рукавицы, удовлетворенно потер широкие ладони.

— Доставай, Захарище, сигареты — погреем душу чуток.

Они закурили, прячась от ветра за ветробойным стеклом.

Началась утомительная и долгая работа по «вспашке» подводной целины. Раскинув щупальца, тралы медленно двигались вслед за кораблями на заданной глубине, подсекая резаками изредка попадавшиеся ржавые минрепы. Покрытые ракушками и тиной шары выпрыгивали на поверхность и угрожающе покачивали на волне рогами взрывателей.

— А помнишь, Захар, как однажды мы с тобой голову тюленя за мину приняли? — спросил Пугачев, усевшись на мостике около тумбы пеленгатора. — Вот было шуму: сыграли «Тревогу», изменили курс, а после командир нам за это врезал…

И Семен засмеялся, добродушно щуря глаза.

— Помню, конечно, — отозвался Ледорубов. — Как такое забудешь! Ты был тогда штурманом, а я — помощником… Что было — то было, а лучше, чтоб и вовсе не было…

Пугачев пристально посмотрел на друга:

— А все-таки ты жалеешь, что белоснежную сорочку с галстуком сменил на засаленный рабочий альпак. Верно говорю?

— Ни в коем случае: этот альпак, — Захар, не вынимая рук из карманов, потряс меховой курткой, — дороже горностаевой мантии. Жалею лишь о том, что поздновато надел его во второй раз. В нем я, по крайней мере, при деле и не ем даром наш просоленный хлеб…

— Брось, не набивай цену. Хлеб ты и раньше даром не ел. Но в белой сорочке от тебя все-таки пользы было куда больше. Рановато, друже Захарище, задним ходом отрабатывать стал.

— Рановато, пожалуй, только помирают да женятся. А все остальное в жизни бывает в самый раз или… слишком поздно.

— Ну, такая философия только на пенсии сгодится. А тебе до нее ой как далеко! Не надо себя обманывать. Не смог ты позабыть свое конструкторское дело, тянешься к нему, как сосунок к мамкиной титьке. И это сильнее тебя.

Захар смолчал, не желая продолжать этот бесконечный спор.

До вечера корабль «пахал» заданный квадрат. Когда же потускневшее солнце наполовину вдавилось в горизонт, с флагмана дали команду «Отбой учениям».

Домой корабли возвращались на успокоившейся волне. Возможно, поэтому обратный путь всем показался короче и веселей.

Спустя два часа после того, как тральщики ошвартовались у пирса, командиров пригласили в штаб для разбора закончившихся учений. Буторину хотелось как можно скорее высказаться, обменяться накопившимися за время похода мыслями.

Офицеры собрались в актовом зале. Это было довольно просторное, со вкусом обставленное помещение: потолок украшен богатой лепкой, на выделанных под мрамор стенах через равные промежутки расположились барельефы знаменитых флотоводцев, высокие окна забраны бархатными шторами. По светлому, начищенному до блеска паркету, казалось, неловко даже ступать. Предметом же всеобщей гордости считалась массивная, с хрустальными подвесками бронзовая люстра, добытая невесть из каких музейных подвалов благодаря личной предприимчивости майора Заставца. С легкой руки механика Зубцова это помещение именовалось «тронным залом».

Отворив высокую дверь, Семен Пугачев с неизменной доброй улыбкой предстал перед собравшимися офицерами. Он был в рабочем кителе и помятых брюках, вправленных в голенища больших яловых сапог, в то время как его товарищи, командиры соседних кораблей, успели переодеться в выходные тужурки. Буторин с высоты президиума послал Пугачеву недобрый взгляд, — мол, не годится приходить на совещание позже меня… В ответ на это Пугачев выразительно посмотрел на часы: он прибыл точно в назначенное время. Семен уселся в кресло и достал из кармана потертый блокнот.

Сначала выступали флагманские специалисты. Каждый из них обстоятельно разбирал действия личного состава корабельных боевых частей и служб, а под конец давал им общую оценку. Так выходило, что больше всего лестных слов «флажки» высказали в адрес экипажей Пугачева и Сомова — признанных лидеров соревнования по бригаде.

Капитан третьего ранга Сомов сидел неподалеку от Пугачева и что-то рисовал в толстой записной книжке. Очень подвижный, веселый, решительный, он был среди офицеров общим любимцем. Выбрав момент, Сомов подмигнул Пугачеву, давая понять, что первое место в соревновании им опять, вероятно, придется поделить между собой…

Потом выступали офицеры политотдела и тоже ставили другим в пример экипажи Пугачева и Сомова.

Заключительное слово взял комбриг. Его крупная фигура монументально возвысилась на трибуне. Под сводами зала раздался резкий, темпераментный голос. Буторин, обобщая предшествующие высказывания, придавал им собственное, как бы разложенное по полочкам толкование. Каждая мысль четко обозначена — отточена и выправлена, будто лезвие на оселке. Говорил комбриг, легонько поколачивая ладонью трибуну, как бы навечно припечатывая к ней наиболее важные свои мысли.

— И еще хотелось мне высказать некоторые соображения по поводу внешнего вида наших кораблей. Убежден, что ни один боцман не может жаловаться на отсутствие достаточного количества краски. Перед выходом в море я специально заглядывал в корабельные ахтерпики и в береговые шкиперские кладовки, — он развел руками, — мол, извините за такую мелочь, но мне до всего есть дело. — Чего там только нет: асфальтовый лак, охра, сурик. А шаровой краски — целый потоп. Хвалили здесь два корабля. Согласен: заслуженно хвалили. Но почему по возвращении из похода сомовский тральщик сияет свежей покраской, а вот пугачевский корабль в местах ржавления металла наспех заляпан суриком? Стоит на швартовых, будто пятнистая пантера на привязи. Я понимаю, — комбриг поднял большую ладонь, как бы упреждая возможные возражения, — вы можете сказать, что почистить и выкрасить корпус можно и на берегу, а в море и без того забот хватает. Что ж, вполне резонно. И тем не менее позволю себе еще раз вернуться к вопросу об элементарной морской культуре. Выход в море для нас — это праздник, возвращение с моря — вдвойне. А под праздник, как известно, хороший хозяин в своем доме непременно белит печь, красит полы и надевает чистую рубаху. В походе все надо успевать — и по мишеням стрелять, и тралы ставить, и корабль содержать в полном порядке.