И Захар принялся подробно объяснять существо своей идеи. Он плавно, будто прицеливаясь, водил указкой по изгибам электроцепей, прослеживая прохождение сигнала, а в конце этого пути легонько щелкал по ватману, как бы загоняя воображаемый шар в лузу. Ледорубов говорил долго и серьезно, точно находился не перед матросами, а на техническом совете, где его слушали ученые мужи. Захар этим как бы проверял самого себя — насколько в действительности подготовился к предстоящей защите своего проекта.

— Все понятно? — спросил он и стукнул тупым концом указки об пол, словно тем самым в своих объяснениях поставил точку.

— Почти, — признался Лещихин, смущенно почесывая затылок.

— Ну, это тебе — почти, — передразнил дружка Стыков. — За всех не расписывайся.

Он вылез из-за стола, за которым сидел, по-наполеоновски скрестив руки на груди, и подошел к доске. Некоторое время напряженно вглядывался в схему, потом сказал:

— Что ж, работенка — что надо, серьезная.

— Вам действительно все понятно? — усомнился Ледорубов.

— Хотите, повторю все, что вы сказали? — предложил Стыков.

Захар протянул ему указку и умышленно попросил рассказать о принципе действия самого сложного узла.

Ничуть не смутившись, матрос принял из рук Ледорубова указку и уверенно пересказал самую суть того, что услышал.

— Так, — Захар скупо поблагодарил его кивком головы. — Вот вы, Стыков, и возьмите на себя труд оформить основную принципиальную схему — как полагается, тушью. В помощь можете взять любого, хотя бы Лещихина. — И не всякий случай спросил: — Как, справитесь?

Стыков лишь ухмыльнулся, — мол, нет ничего проще, на гражданке приходилось и посложнее кое-что делать… Не желая попусту тратить время, он повелительным жестом подозвал Савву, и вдвоем они стали раскатывать на столе широкий лист ватманской бумаги.

Захар лишь сокрушенно качнул головой, прощая Стыкову его неистребимую самоуверенность. А в душе остался доволен.

Распределив менее сложные чертежи между остальными матросами, Захар принялся не спеша расхаживать между столами и кульманами. Теперь он разрешил задавать вопросы и терпеливо разъяснял каждому все, что было непонятно.

В бытность свою военпредом Ледорубов постиг сложную и тонкую механику взаимодействия многих людей, от разума которых в той или иной мере зависело рождение новой техники. Себя он причислял к немногочисленному клану теоретиков, носителей основной технической идеи, но всегда с уважением относился к трудовой конструкторской братии, которой у них на предприятии было большинство. Да и что стоила бы его самая блестящая новаторская мысль, не будь она материализована сначала в чертежах, а потом и в металле! На матросов Захар имел особые виды. Разумеется, всю их черновую работу в любом конструкторском бюро могли бы сделать куда более квалифицированно. Только Ледорубов пока что не собирался обращаться за помощью к профессионалам. Он ничуть не сомневался, что именно моряки, как разработчики, могли бы подсказать ему нечто такое, на что не всегда способны люди, оторвавшиеся от моря, от валкой корабельной палубы.

Среди товарищей Олег Стыков и в самом деле оказался самым опытным в конструкторском деле. Ледорубов несколько раз заглядывал в его чертеж, но существенно придраться было не к чему. Олег чертил остро отточенным карандашом с таким усердием, что даже высовывал от напряжения кончик языка. На шее у него, подобно талисману, болтался на нитке ластик. Видимо, так он привык работать еще на гражданке.

В эти минуты творческого порыва Лещихин безоговорочно повиновался своему дружку, принимая как должное все его указания. Стыков был к нему деспотично строг, даже на перекуры отпускал не иначе, как в виде исключения.

Работа продвигалась быстро. Почти все вечера были для этого свободны, так как в море тральщик выходил не часто. Сильные туманы и сложная ледовая обстановка затрудняли мореплавание, но как нельзя лучше способствовали осуществлению замыслов Ледорубова.

Чертежи удалось закончить к весне. Захар сам упаковал их и отправил спецпочтой на имя главного конструктора того завода, где прежде служил военпредом.

Потянулись томительные дни ожидания. По всем предположениям, пора было бы получить ответ, но тральщик надолго ушел в море, и Ледорубов на какое-то время забыл обо всех своих увлечениях. Снова стоял он бесконечные ходовые вахты, проводил корабельные учения и тренировки. Это была его привычная жизнь, обычная моряцкая работа, в которой он находил для себя истинное удовлетворение в душевный покой.

Когда же корабль вернулся в базу и почтальон вручил ему заказное письмо, Ледорубов распечатал конверт с интересом, но без особого волнения. Море и шаткая корабельная палуба все еще вызывали в его душе ощущение более сильное, чем береговые дела и заботы, оставшиеся где-то на втором плане.

Захар скомкал письмо и швырнул его в жестяную кандейку, стоявшую у него в каюте под умывальником.

«Отговорки, — подумал он с озлоблением и досадой, — одни отговорки. Просто не хочет, хитрый лис, брать на себя ответственность…»

Захар слишком хорошо знал Волхова, этого многоопытного, осторожного человека, чтобы не усомниться в его искренности. Вспомнилось, как он однажды сказал: «В конструкторском деле всего лишь тридцать процентов техники, а остальное — дипломатия». Это означало, что любую идею, какой бы ни казалась она совершенной, следовало отстаивать, пробивать в различных инстанциях. А Ледорубов не имел такой возможности. Корабельная служба оставалась для него главным содержанием всей жизни. И что бы теперь он ни делал, все было подчинено интересам экипажа. Захар оказался в положении человека, вдруг остановившегося на полпути перед разрушенным мостом: он видел свою дорогу, тянувшуюся к намеченной цели, но не знал, как преодолеть образовавшуюся пропасть.

Штилевая погода продолжалась недолго. Настала пора весенних штормов. Зеленоватая, будто расплавленное бутылочное стекло, вода еще дышала из глубины зимним холодом. Словно пробудившись после долгой спячки, Балтика раскатывала во всю ширь тяжелые волны и облегченно вздыхала у береговой кромки прибоем. Повеселев, апрельское солнце все настойчивее грело стальные надстройки кораблей. Крепкий ветер, настоянный запахом свежей рыбы с примесью сладковатой сосновой смолы, упруго полоскал полотнища сине-белых кормовых флагов и алых вымпелов на мачтах. В Минной гавани, казалось, не было такого человека, которому в эту пору не хотелось бы в море.

И вот наконец пришло время больших учений. Отдавая швартовы, корабли один за другим отходили от пирса. Пугачевский тральщик шел в кильватерном строю следом за флагманом. Лениво покачивая бортами, как бы сперва прицеливаясь, он бодал форштевнем встречную волну, пробивая в ней дорогу. Волна тотчас взрывалась, и брызги всплескивали на полубак высокими радужными фонтанами. Захару их трудяга-пахарь напоминал грузовичок, кузов которого битком набит вещами. На шкафуте громоздились отводители, с виду напоминавшие двукрылые самолеты-кукурузники, а на юте — похожие на массивные бороны решетки углубителей и полный комплект бочкообразных, окрашенных в оранжевый цвет буев.

До полигона путь не близок: больше двух суток хода. Кораблям предстояло произвести учебное траление и очистить заданный квадрат от выставленных там учебных мин.

Днем Пугачев и Ледорубов большую часть времени проводили на ходовом мостике. Работы обоим хватало. Приходилось то и дело поочередно обходить боевые посты, проверять, как матросы несли ходовую вахту. Бортовая качка была настолько изнурительной, что выдерживали ее лишь самые стойкие моряки. Олег Стыков добровольно вызвался отстоять вторую смену за штурвалом, подменив укачавшегося первогодка. Савва Лещихин тоже не сдавался: бледный, измученный, он выбивался из последних сил, помогая боцману Глушко ремонтировать поломавшийся при выборке якоря механический привод шпиля. Труднее всего приходилось мотористам. В машинном отделении воздух прогрелся, будто в знойный летний полдень. Тошнотворное ощущение качки еще более усиливалось дурманом испарявшихся машинных масел и соляра. Моряки сидели у дизелей осоловелыми, как после тяжелого похмелья. Многих тошнило. Но никто из мотористов не попросил у Зубцова подмены раньше положенного времени.