— Вы её искали, — сказал Эрвин.

— Пятнадцать лет.

Ниссы здесь не было, но я почти услышала, как она бы отреагировала.

— И не нашли?

— Нашёл след.

— Где?

Освальд не ответил. Эрвин наклонился к столу.

— У нас меньше двенадцати часов до закрытия подготовительного контура.

— Я знаю.

— Тогда перестаньте проверять, можно ли нам доверять.

— Я уже перестал.

— Когда?

Освальд посмотрел на его правую руку. На палец без родовой печати.

— Когда вы оставили знак Кастенов на столе Совета.

Эрвин замер.

— Откуда знаете?

— В Совете есть люди, которые говорят со мной.

— Кто?

— Не назову.

— Сейчас не время.

— Именно сейчас особенно.

Густав тихо сказал:

— Он прав.

Эрвин бросил на него взгляд.

— Если список попадёт не туда, этих людей вычистят из Совета до церемонии.

Несколько секунд Эрвин молчал. Потом кивнул.

— Хорошо. След Первой Печати.

Освальд достал из шкафа самую тонкую папку. На обложке не было названия. Только тот самый знак: две незамкнутые дуги.

— Современная Палата утверждает, что Первая Печать уничтожена во время реформы.

— Но вы не верите.

— Не могу.

— Почему?

Он открыл папку. Внутри находилось несколько копий старых описей.

— Любая управляющая печать Центрального Реестра должна получать право от более раннего уровня. Если Первую уничтожить полностью, все последующие потеряют основание.

— Значит, её сохранили.

— Да.

— Спрятали.

— Перенесли.

Я посмотрела на даты. Документам было несколько столетий.

— Куда?

— Вот это я пытался выяснить.

Он положил перед нами первую опись. «Первая Печать передана из камеры основания в хранение Председателя».

— Председателя чего? — спросила я.

— Тогда Палаты ещё не существовало в нынешнем виде. Был Хранитель Союзов.

Вторая запись появилась через сто лет: «Знак основания включён в символ полномочий Хранителя». Третья: «Предмет основания не подлежит отдельной инвентаризации». Я подняла голову.

— Они перестали учитывать её как самостоятельную вещь.

— Именно.

— Значит, встроили во что-то.

— Да.

— Во что?

Освальд вздохнул.

— Если бы знал, мы бы не разговаривали.

Эрвин взял последнюю страницу.

— «Символ полномочий».

— Может быть перстень, жезл, цепь, печать Палаты, церемониальная книга, что угодно, — сказал Освальд.

Я вспомнила серебряный знак Флавии у воротника. Два замкнутых круга.

— Её цепь?

— Проверял старые изображения. Цепь появилась гораздо позже.

Густав спросил:

— Трон?

Освальд посмотрел на него.

— Я тоже думал.

— У главы Палаты есть трон? — спросила я.

Густав ответил:

— Не в обычной работе. Во время Великого Соединения глава Палаты занимает церемониальное место Хранителя перед центральным узлом.

— Я его не видела.

— Потому что на обычных заседаниях используется кресло Совета. Церемониальный трон выносят только для крупных соединений.

Я повернулась к Освальду.

— Проверяли?

— Не смог.

— Почему?

— Трон хранится в закрытой реликварной комнате дворца. Доступ имеют глава Палаты, хранитель церемониала и два представителя Императорского дома.

— Вы хранитель церемониала.

— Центрального контура. Это разные должности.

— У вас здесь слишком много хранителей.

— Вы не первая, кто жалуется.

Эрвин указал на папку.

— Доказательство, что Печать в троне?

— Нет.

— Тогда рано.

Освальд кивнул.

— Поэтому пятнадцать лет я и не пытался его вскрыть.

Я посмотрела на часы. До полуночи оставалось чуть больше десяти часов.

— Нам нужна старая опись самого трона.

Густав сказал:

— Дворцовая мебель проходит через хозяйственный архив.

Освальд покачал головой.

— Современные записи ничего не дадут. Там предмет значится как «церемониальное кресло главы Палаты».

— А старые?

— Если сохранились, в Имперском архиве.

— Нисса.

Мы с Эрвином сказали это одновременно. Густав уже направился к двери.

— Я отправлю ей запрос.

— Не общий, — сказала я. — Ищите не Первую Печать.

Он остановился.

— Что тогда?

Я посмотрела на формулировку в описи.

— «Символ полномочий Хранителя». «Предмет основания». Старые ремонтные записи. Переделки трона. Встраивание металлических частей.

Освальд посмотрел на меня с новым интересом.

— Почему ремонтные?

— Потому что если важную вещь встроили в другой предмет, официальный документ может скрыть название, но мастер должен был что-то сделать физически. Добавить крепление, вырезать место, заменить панель.

— И останется след.

— Если кто-то не уничтожил и его.

Густав уже писал короткое сообщение. Эрвин повернулся к Освальду.

— Вы идёте с нами.

Тот покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Если меня увидят рядом с вами после сегодняшнего заседания, Флавия поймёт, что вы нашли внутреннего хранителя.

— Она и так подозревает вас.

— Подозрение позволяет мне ещё два дня ходить по дворцу. Уверенность — нет.

— Значит, останетесь внутри Палаты.

— Да.

Я взглянула на него.

— После всего этого вы завтра просто вернётесь на работу?

— Так и есть.

— И сможете смотреть Флавии в лицо?

— Я делал это шесть лет.

— Она вам доверяет?

— В определённых пределах.

— А вы ей?

Освальд задумался.

— Больше, чем хотел бы. Меньше, чем ей требуется.

Ответ был неприятно честным.

— Вы действительно считаете, что она не злодей.

— Не считаю. Она знает цену своего решения и всё равно готова её заплатить чужими жизнями ради будущего, которое считает безопаснее.

— Звучит не намного лучше.

— Я не говорил, что лучше.

Он взглянул на меня.

— Поэтому остановить её сможете не вы, лорд Кастен и не я по отдельности. Мы все выросли внутри последствий этой системы. Вы — нет.

— Потому что я из другого мира?

— Потому что вы первой спросили вслух вопрос, который многие из нас давно научились не формулировать.

— Почему «добровольно», если отказ невозможен.

Освальд кивнул.

— Моя сестра спросила меня то же самое двадцать три года назад.

Я замерла. Вот откуда.

— И что вы ответили?

— Что она слишком много думает.

Он произнёс это спокойно. Но пальцы на столе сжались.

— Через год она завершила назначенный союз. Они не были жестоки друг к другу. Не ненавидели. Просто никогда не выбрали бы друг друга сами.

Я не перебивала.

— Она прожила жизнь, которую общество считало благополучной. И каждый раз, когда я видел её, вспоминал тот вопрос.

— Поэтому вы начали искать?

— Тогда ещё нет. Мне понадобилось шесть лет и случайно найденная первая редакция закона, чтобы понять, что она спрашивала не о философии. Она спрашивала о собственном праве.

Я не знала, что сказать. Эрвин тоже молчал. Освальд закрыл папку.

— В Зале, когда вы произнесли то же слово почти тем же тоном, я понял, что история повторяется. А когда увидел разрыв в метке, испугался.

— Чего?

— Что вы докажете право отказа слишком рано.

Я нахмурилась.

— Слишком рано для кого?

— Для людей, которые всё ещё могут сделать то, что сейчас делает Флавия.

Ответ вернул нас к настоящему быстрее любых часов. Густав поднял голову от сообщения.

— Нисса получила.

—И?

— Пишет: «Наконец нормальный запрос».

Я улыбнулась.

— Значит, уже ищет.

Эрвин посмотрел на Освальда.

— Нам нужна ещё одна вещь.

— Какая?

— Расписание Великого Соединения. Полное. Не то, которое видит Совет.

Освальд помедлил.

— Зачем?

— Если Печать окажется внутри церемониального предмета, нам придётся понимать, когда к нему можно приблизиться.

Он смотрел на Эрвина несколько секунд.