Именно эта тишина повисла над нашим липким столом в пабе с весьма интригующим названием: «Лёха Паскудник».

Пиво, надо отдать должное, было ещё, куда не шло. Холодное, с честной горчинкой и плотной кремовой шапкой, которая не оседала в мутную лужу.

Но вот закуски и еда… Это уже не просто преступление. Это настоящая катастрофа! Пищевой апокалипсис.

И тут уже не поможет команда бурильщиков во главе с Брюсом Уиллисом. Здесь поможет только чудо…

— Вот… — Аслан принёс нам кипу документов.

— Хм-м… — батя внимательно оглядел все с видом профессионала: — Ничего криминального. Но вот эти отчёты меня немного напрягают. Сколько ты теряешь в месяц?

— Ну… Зачастую мне удаётся что-то заработать… А так — от десяти до пятидесяти тысяч рублей.

— И сколько это продолжается?

— Примерно полгода.

— Хм-м… Аслан, давай на чистоту? Ты потрясающий хост и офик. Но управленец из тебя — как из дерьма пуля! У вас же всем управлением всегда занималась Элеонора. Где она сейчас?

— В декрете. С дочкой сидит.

— Как давно?

— Полгода уже…

— Не чувствуешь некую взаимосвязь? — батя с подозрением посмотрел на гнома: — Элеонора хоть одним глазком поглядывает в сторону паба?

— Ну-у… Она вся в материнстве…

— Понятно. Но одно меня радует. — батя указал на сметы закупок: — Качественные поставщики. Значит… Проблема в жопорукости шефа.

— Идём? — уточнил я.

— Да. Нужно спасать это место, пока тут кто-нибудь не траванулся.

Действительно… Такого «перфоманса» с закуской я не видел довольно давно. Нечищеные креветки, будто выловленные из чьей-то мести. Лосось, высушенный до состояния строительной изоляции. Кальмаровые кольца, пережаренные в такую резину, что ими можно было бы заменить прокладки в кране. Ужасно! Просто ужасно…

— Вы только аккуратнее с ним… — тихо произнёс Аслан.

— С кем? — уточнил батя.

— С Мстиславом.

— Какое интересное имя. А сколько Мстиславу лет?

— Двадцать один.

— И он уже шеф? Интересно… — батя усмехнулся. Однако не той своей демонической, что больше походила на жуткий оскал. А скорее той, которой мастера смотрят на чужие ошибки, потому что прекрасно помнят свои.

Кухня «Лёхи Паскудника» открылась перед нами, как кладовка из дома ужасов. Не грязная… Хотя это было бы полбеды. Она именно неправильная. Всё стояло не там. Разделочные доски свалены стопкой, одна на другой. Ещё и влажные. Ножи в общей банке с лезвиями друг на друге…

— Е***ий караул. — ужаснулся я, глядя на всё это непотребство.

Масло во фритюре тёмное, как заваренный чифир. Ещё и по краю — чёрная корка нагара. Сковорода с антипригарным покрытием, ободранным до алюминия. Пахло старым жиром… Тем самым запахом, который въедается в стены и потом годами напоминает о поварской халатности и лени.

За плитой стоял молодой парень. Худой, в фартуке, который когда-то был белым. Волосы под сеточкой… которая уже сползла на бок. Он вздрогнул, когда мы вошли.

— Вы это… сюда нельзя… — неуверенно произнёс парнишка: — Тут кухня!

— Я в курсе. — кивнул батя: — Именно поэтому мы и пришли. Мстислав?

— Агась… — он опасливо сглотнул: — А что случилось-то? С едой что-то?

Мы с батей тут же переглянулись.

— Слава… Можно же тебя так называть? — уточнил Фрязин, снимая куртку и вешая её на крючок, где до этого пылилось забытое полотенце: — Ты где учишься?

— В училище. Кулинарное… на Автозаводской. Второй курс. — Слава оживился, будто это его хоть немного оправдывало: — А тут я подрабатываю… Шефом.

— Шефом. — повторил батя с таким выражением, будто только что оскорбили всю кулинарию мира: — Ладно… Значит так! Меня зовут Радион Фрязин. Этот молодой человек — Дерек, студент Харитоновки. Сейчас мы с тобой немного поработаем.

— Эм-м… Поработаете? — испугался Слава.

— Ага. Бесплатно. Считай, повезло.

Кстати, я заметил, что на моё имя наш подопечный практически никак не отреагировал. Зато, как только услышал имя бати — у него тут же расширились зрачки. Вот, что значит — настоящий бог кулинарного Олимпа! Тебя знают даже студенты из самых захудалых шараг.

Однако затем у Славы произошла небольшая заминка. Словно озарение, которое больше напоминало переключение автоматической коробки передач на автомобиле из шестидесятых.

— Х… Харитоновки? — выдавил парнишка, глядя на меня уже иначе: — Так вы… настоящие?

— Настоящее не бывает. — строго ответил я, закатывая рукава: — Показывай, что у тебя есть, и где именно ты прячешь совесть.

* * *

— Слава, ты работаешь здесь один? — поинтересовался батя, с нескрываемым любопытством разглядывая содержимое холодильника.

— Угу… До позавчера со мной работала Юля… Но она уволилась. — с тяжким вздохом, ответил парнишка.

— Почему уволилась? — уточнил я, пытаясь разобраться в кромешном хаосе маркировок на контейнерах с заготовками.

— Сказала, что здесь гнетущая атмосфера. А ещё Васёк вечно трогал её… за попу.

— Васёк это кто? — батя вытащил контейнер с лососем.

— Наш бармен… У него не все дома. И Аслан это понимает. Но увольнять не торопится, потому что работать и так некому.

— Понятно. Как часто у вас заказывают еду?

— Пару-тройку раз в обычный день. И раз десять в выходные… Тут, в основном, завсегдатаи.

— Почему так редко?

— Сюда приходят выпить…

— И это единственная причина?

— Ну… Да…

— Как думаешь, ты вкусно готовишь?

— Ну… Вроде. — неуверенно ответил Слава.

— «Ну… Вроде» — это не ответ. Скажи чётко! Вкусно или нет?

— Ну-у… Иногда мне кажется, что далеко не все мои блюда лучшего качества…

— А качество бывает не лучшее? — удивился батя, чем застал местного шефа врасплох.

Пока бедолага размышлял над сложностями синтаксических и морфологических построений, я решил начать с лосося, потому что эта высушенная хрень задела моё сердце больше всего.

— Значит, смотри. Хороший кусок рыбы — это уважение к тому, кто её ловил, вёз и чистил. Пересушить лосось — это как взять скрипку Страдивари и колоть ею орехи.

— Угу.

— А у тебя, что? — я указал на контейнер, где куски лежали навалом, обёрнутые в мокрую от собственного сока плёнку.

— Ну… Я храню так, как написано в сети…

— В сети много, что написано. Мне интересно, а вас в шараге учат?

— Ну… До рыбы мы ещё не дошли…

— Второй курс и до рыбы не дошли. Срань, какая… — обречённо вздохнул я: — А направление у тебя есть?

— Я кондитер.

— Твою ж… Ладно! Значит, продолжаем. — я вытащил кусок рыбы из контейнера: — Первое. Рыба должна быть сухой. Мокрая рыба не жарится! Она варится в собственной воде, а потом, когда вода испаряется, ты её пересушиваешь, потому что ждёшь корочку. А её нет. Почему?

— Почему? — Слава смотрел на меня пустыми глазами.

— Потому что нет реакции Майяра, бестолочь. Да и откуда ей там взяться? Всё в воде! Понимаешь логику?

Слава кивнул, хотя глаза всё ещё выглядели растерянными и непонимающими, что тут, вообще, происходит…

Батя достал из ящика полотенце — единственное, кажется, чистое во всей кухне — и протянул мне. Я промокнул кусок со всех сторон.

— Насухо. Прям совсем! Кожа — особенно. Влага на коже — враг корочки.

— А солить когда? — уточнил Слава, наконец-то, включившись в работу.

— Соль перед самой жаркой. Крупную! — вмешался батя: — Если посолишь заранее и оставишь — соль вытянет сок, и ты снова получишь мокрую рыбу. Всё завязано на воде, малой. Кулинария — это война с лишней водой и битва за нужную.

Он говорил, а сам уже колдовал над сковородой. Ту, антипригарную и ободранную, батя отодвинул с брезгливостью. Нашёл на полке чугунную — старую и очень тяжелую.

— Вот! Святая святых. Умеешь жарить на такой сковороде — считай, что уже победил. Чугун держит температуру. Тонкая сковородка остывает, как только кладёшь рыбу. И что?

— Варка вместо жарки? — догадался Слава.