Я уговорил его подождать.

— Димитр, дайте парню освоиться. Он десять дней назад боялся скелетов, а теперь здоровается с ними по утрам. Не надо на него ещё и с приборами набрасываться.

— Ладно, ладно, — вздохнул аптекарь. — Но через неделю я приду с рамкой! И кристалл я уже заменил, новый выдерживает двадцать тысяч единиц!

— Через неделю, — пообещал я.

* * *

Марин учился быстро. К концу второй недели он самостоятельно пересаживал буферные кусты, знал признаки «перегрузки» и «недокорма» у растений, умел определять зрелость лепестков на ощупь и даже начал помогать с перегонкой — контролировал температуру на малом аппарате, пока я работал с большим.

Но главное было не это.

Главное было то, как он разговаривал с землёй.

Не словами, нет. Руками. Он клал ладони на почву перед тем, как копать, и ждал. Секунду, две, пять. Потом кивал и начинал работать. Я спросил, что он делает.

— Спрашиваю разрешения, — ответил он без тени смущения. — Земля тут живая, Егор. Ну, не живая в обычном смысле. Но она чувствует. Когда я копаю без спроса, лопата идёт тяжело, будто грунт сопротивляется. А когда спрашиваю — легко, как по маслу.

Я стоял и слушал, как двадцатипятилетний парень, который месяц назад подковывал лошадей и таскал мешки, описывает интуитивную связь с некромантической землёй. И понимал, что Живко прав. Наследник. Не в смысле «наследует участок» — в смысле «наследует знание». Метод, который я создал случайно, по наитию, по агрономическому образованию и маркетинговой наглости, Марин впитывал и делал своим. По-другому, по-своему, но — своим.

Однажды вечером, после ужина, Марин задержался на крыльце. Росица ушла на кухню, Живко — в подвал, скелеты — на свои посты. Мы сидели, пили чай и молчали. Хорошее молчание, рабочее.

— Егор, — сказал Марин. — Можно вопрос?

— Давай.

— Живко. Он не просто «управляющий с заболеванием кожи», да?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Спокойно, без страха, без осуждения.

— Нет, — ответил я. — Не просто.

— Он мёртвый. Как Костадин и Добри. Только он… умнее. Он думает, говорит, чувствует. Он — как живой, только не живой.

— Да.

— И повариха. Росица. Она тоже…

— Тоже.

Марин кивнул. Допил чай. Поставил чашку на перила.

— Я догадался на третий день, — сказал он. — Когда увидел, что Живко не дышит. Люди дышат. Он — нет. И кожа у него холодная. И двигается он… не так. Слишком плавно, слишком точно. Как будто каждое движение — привычка, а не рефлекс.

— И ты не сказал.

— Ты бы рассказал, когда был готов. Или не рассказал бы, и я бы работал дальше. Мне всё равно, Егор. Живко — хороший… — он поискал слово, — … человек. Неважно, живой или мёртвый. Он заботится о тебе, о доме, об участке. Он варит лучший чай в Долине. И он умнее всех, кого я знаю. Этого достаточно.

— Спасибо, Марин.

— Не за что. — Он встал, потянулся. — Завтра на рассвете сбор лепестков?

— На рассвете.

— Буду. Спокойной ночи, Егор. И Живко передай — чай сегодня был особенно хорош.

Он ушёл по тропинке к дороге. Я сидел на крыльце и смотрел ему вслед.

Из-за двери подвала донёсся тихий голос:

— Я слышал.

— Знаю.

— Он хороший человек, господарю.

— Знаю.

— Велизар никому не доверял. Ни одному живому существу за тридцать лет. И умер один. Вы доверяете, и вокруг вас — люди. Живые и мёртвые. Которым не всё равно.

— Это вы уже говорили, Живко. Про корневую систему.

— Повторяю, потому что это важно. Важнее масла, мармалада и контрактов. Важнее даже деревца в третьей зоне. Люди, которые рядом, — это и есть ваш главный урожай.

Я молчал. Земля гудела. Деревце мерцало. Костадин стоял на посту. Добри — среди роз. Тыква спала, и на её физиономии было выражение безмятежности, которое я видел у неё всё чаще.

Люди, которые рядом. Живые и мёртвые.

Урожай ещё тот.

Глава 23

Розы Чорбаджии болели.

Я узнал об этом не от самого Кръстьо — от Марина, который по утрам ходил мимо чорбаджиевских полей и замечал то, чего не замечали другие. Потому что теперь умел смотреть.

— Егор, — сказал он однажды за завтраком, когда Росица поставила перед нами тарелки с яичницей и свежий хлеб. — Я тут кое-что видел. Может, ерунда, а может, и нет.

— Говори.

— Розы Чорбаджии. Те, что ближе к нашему забору, — они выглядят нормально. Даже лучше обычного, крупнее, ярче. Но те, что дальше, к западному краю поля, — они… странные. Листья скручиваются. Бутоны мельчают. Некоторые кусты желтеют.

Я отложил вилку. Это было нехорошо. Нет, не для Чорбаджии — для всех.

— Давно?

— Неделю замечаю. Сначала думал — показалось. Но вчера прошёл вдоль всего забора, и картина чёткая: чем дальше от нашего участка, тем хуже розы. Как будто что-то тянет из них энергию.

Я посмотрел на Живко, который стоял у плиты и, как обычно, делал вид, что не слушает. Но феска на его голове чуть сдвинулась вправо, что означало высокую степень озабоченности.

— Живко?

— Я думал об этом, — ответил он, не оборачиваясь. — С тех пор, как деревце проросло, магический фон изменился. Не только на нашем участке — вокруг. Корень проснулся, деревце излучает энергию, и эта энергия перестраивает поле всей окрестности. Розы, которые ближе к нам, получают усиленную подпитку — им хорошо. Но дальние розы, которые привыкли к старому фону…

— Не получают достаточно, — закончил я. — Фон сместился. Раньше он был ровным по всей Долине, а теперь стягивается к нашему участку, как вода к воронке.

— Именно, господарю. Ваше деревце — как магнит. Оно притягивает энергию из окружающей земли. Розам рядом с нами хорошо, потому что они в зоне излучения. Но розы на дальнем конце поля Чорбаджии оказались в зоне дефицита.

— И это будет ухудшаться?

Живко наконец повернулся. Лицо его было серьёзным.

— Если ничего не делать — да. Деревце растёт. Его влияние расширяется. Через месяц-два зона дефицита может охватить половину чорбаджиевских полей. А через полгода…

— Через полгода его розы погибнут.

Тишина. Росица замерла с кастрюлей в руках. Даже тыква за окном, казалось, прислушалась.

— Не все, — уточнил Живко. — Те, что рядом с нами, будут процветать. Но дальние — да. Без дополнительной подпитки они не выживут.

Я встал из-за стола. Аппетит пропал. Прошёлся по кухне, остановился у окна, посмотрел на розовые поля за стеной. Бескрайние, ровные, розовые. Тридцать лет труда одного человека. Половина экономики Тихого Лога. Сотни работников, десятки семей.

— Я должен ему рассказать, — сказал я.

— Вы не обязаны, — заметил Живко. — Формально это его проблема, не ваша. Его розы, его поля, его ответственность.

— Живко, мое деревце вытягивает энергию из его земли. Это моя ответственность. Хочу я того или нет.

— Я знал, что вы так скажете, — тихо произнёс Живко. — Велизар сказал бы иначе. Велизар сказал бы: «Пусть сам разбирается».

— Я не Велизар.

— Именно поэтому вы — лучший хозяин, который был у этой земли.

* * *

К Чорбаджии я пошёл в тот же день. После обеда, когда жара спала и розовые поля были залиты мягким золотистым светом. Пошёл один, без Марина, без записок и контрактов. Просто сосед к соседу.

Дом Чорбаджии я видел издалека, но вблизи не бывал ни разу. Он стоял на холме, в окружении кипарисов — двухэтажный, каменный, с черепичной крышей и широкой верандой. Не роскошный, но основательный, как и сам хозяин. Перед домом — двор с колодцем, конюшня, несколько хозяйственных построек. И розы — везде розы, даже вдоль дорожки к крыльцу.

У ворот меня остановил работник — пожилой мужчина в выцветшей рубашке.

— К хозяину? — спросил он, смерив меня взглядом.

— Да. Семёнов, из Долна Махалы. Он меня знает.

Работник ушёл и через минуту вернулся:

— Проходите. Хозяин на веранде.