— А нам как раз и нужно к ним.

— Так-так... — рабочий с подозрительностью оглядел сидящих в кузове. — Тоже, стал быть, с офицером, — усмехнулся он зло, остановившись взглядом на прапорщике из саперного батальона, — На подмогу спешите к «диким»? Революцию, значит, помогать душить? Эй, Авдеенко! — обернулся он к своим вооруженным винтовками товарищам, сидящим под колоннами исторических ворот, — иди–ка сюда с хлопцами, арестуй перебежчиков.

— Да вы что, гражданин! — выкатил глаза Цаликов. — Какие же мы перебежчики? Мы — рабочая делегация, направленная петроградским Советом в расположение 3-го казачьего корпуса провести разъяснительную работу среди горцев.

— Ловко брешет, — подмигнул задержавший автомашину рабочий своим подошедшим соратникам. — Так мы вам и поверили. Гляди–ка, подобрались агитаторы один к одному: все горбоносые и чернобровые, такие же, как те.

— Какие еще «те»? — начал сердиться Цаликов.

— А вот сейчас увидите, — пообещал старший милицейской заставы. — Ну–ка слазьте, граждане делегатеры, с машины да пошустрей, — стукнул он ладонью по кузову.

Напрасно Цаликов пытался доказать начальнику заставы, что они не те, за кого он их принял. Напрасно совал ему под нос выскочивший из кузова Степан подписанный самим Дзержинским мандат.

— Не шебуршись, — отмахнулся от мандата бдительный часовой и направился к ближнему дому, кивком головы предложив задержанным следовать за ним.

Делать нечего, делегаты, проклиная чрезмерную бдительность начальника милицейской заставы, побрели в дежурку с красным флажком над дверью. В ней, овеваемые клубами табачного дыма, сидели кто на чем человек десять военных в длинных серых черкесках и мохнатых шапках. Среди них один, особенно суховатый и стройный, с переломленной бровью на чернобородом бледном лице, бросился Степану в глаза. Что–то уж больно знакомая физиономия у этого сотника. Темболат! Да неужели это он, его друг и учитель, собрат по партии и тюремным нарам!

— Ты? — спросил он сорвавшимся голосом и, раскрыв объятия, шагнул к осетину. Все находящиеся в помещении с удивлением наблюдали эту встречу.

— Великий боже! — изломил еще круче бровь осетин-безбожник, вставая навстречу своему русскому другу.

— А что я говорил! — с усмешкой ясновидца обратился к своим подчиненным начальник заставы, мотнул головой в сторону обнимающихся друзей. — Из одной шайки-лейки. Гляди–ка, прозываются дикими, а чувства выражают, как обнаковенные граждане.

— Как ты попал сюда, господин сотник? — переставая тормошить своего так счастливо встреченного друга, спросил Степан.

— Nil admorari ^[32], как сказал Гораций, — подмигнул Степану Темболат. — Я в составе делегации, уполномоченной солдатским комитетом корпуса заявить петроградским рабочим о нежелании горцев участвовать в контрреволюционном заговоре Корнилова, а нас вот эти молодчики ссадили с коней и водворили сюда под стражу как лазутчиков.

Степан от души расхохотался, мельком взглянув на начальника заставы, которому продолжал доказывать свою правоту глава «мусульманской» делегации.

— Недаром у вас говорят: «Нет человека более глухого, чем тот, кто не хочет слушать», — сказал Степан другу. — Ведь я, брат Тема, тоже, как и ты, под стражу угодил. А направлялись мы к вам в «дикую дивизию» Тьфу, черт! Неужели вам импонирует это действительно дикое название?

— Ты же знаешь, ма хур, от глупости, как и от любви, нет лекарства. Один дурак назвал, другой всерьез подхватил, третий утвердил в высших инстанциях, в результате — хоть сгори со стыда. Представляешь, выгрузились мы вчера на станции, а все жители от нас — врассыпную, словно мы не люди, а звери. Да и как не бежать, если в народе слух прошел, что горцы ловят всех подряд, выпивают из них кровь, а потом приканчивают кинжалами. Кстати сказать, не так давно видел твоего кровника.

— Микала? — встрепенулся Степан.

— Его самого. Вся грудь в крестах и шашка именная, в серебре. Хорош! Я даже грешным делом подумал, и почему Сона променяла его на тебя? А я вот все в холостяках хожу, — грустно улыбнулся Темболат.

— Разве девчат мало на белом свете?

— Девчат много, — вздохнул Темболат, — а нравится одна — замужняя.

— Ксения?

Темболат молча кивнул головой. И вдруг заговорил, порывисто, горячо:

— Понимаешь, ма хур... это объяснить невозможно. Знаю, что она недалекая женщина, а не могу без нее. Приколдовала она меня на пасху в моздокской роще. Помнишь, в тот день, когда мы сцепились с купцом Неведовым?

За окном дежурки раздался мотоциклетный треск, и спустя минуту в помещение вбежал раскрасневшийся от встречного ветра самокатчик.

— Михалыч! — крикнул он с ходу начальнику заставы, — Отпускай их скорее к чертовой матери. Подвойский сказал, что голову за них оторвет.

Начальник заставы растерянно обвел глазами смеющихся «лазутчиков».

— Ну, с теми, стал быть, ясно, а с этими как быть? — посмотрел он отдельно на Цаликова.

— Тебе же человек давче мандат показывал, — ткнул самокатчик пальцем в Степана.

— А ну давай сюда бумагу, — протянул начальник руку.

Степан подал требуемое.

Начальник развернул бумажный лист, прищурил глаза.

— Что–то я плохо разбираю, темновато тут, — проворчал он. Затем протянул мандат самокатчику: — Погляди–ка ты, у тебя глаза помоложе.

— «Дзер-жин-ский», — прочитал вслух по складам самокатчик подпись на документе и с подчеркнутым уважением вернул его владельцу.

— Так бы и сказал сразу, что от Феликса Эдмундовича, — упрекнул Степана начальник заставы и разгладил черными от железа пальцами свои прокуренные усы.

* * *

Митинг состоялся на железнодорожных путях, прямо у эшелона. Трибуной послужила тамбурная площадка. Первым взобрался на нее глава делегации Цаликов. Он долго говорил cгрудившимся перед вагоном текинцам про необходимость защищать «священные рубежи» от врага: до «победного конца», страстно жестикулируя, убеждал при этом не выступать против законного правительства, и закончил свою речь лозунгом:

— Да здравствует Временное правительство!

Но текинцы лозунга не приняли. Они зашумели недовольно, засвистели на все лады, закричали возмущенно:

— К черту твое Временное, правительство! Долой Керенского!

— Мы из него шашлык делать будем!

— Да он ить тощий!

— Доло-ой!!!

Цаликов пытался поправить дело, что–то кричал в ответ на злобные выкрики, но его не слушали и даже намеревались стащить с вагонной подножки.

— Хватит! Мы таких уже слыхали!

— Даешь Петроград!

«Поговорили, называется», — испугался Степан. Неужели провал? Черт его дернул, этого меньшевика, выкрикнуть здравицу в адрес давно уже скомпрометировавшего себя правительства. Перед глазами тотчас встало усмехающееся лицо Мироныча: «Я вас самих обращу в мусульманскую веру».

— А ну, дайте–ка я скажу! — Степан, растолкав плечом стоящих впереди него кавказцев, пробился к подножке.

— Дорогие земляки! — выкинул он вперед руку, как это делал во время своих выступлений Киров.

— А ты, дюша любезни, тоже нам про Керенский говорить будешь? — перебил его один из«земляков», маленький, словно подросток, чеченец в длинной, едва не до пят черкеске и лохматой, как пудель, шапке. — Если мир будешь сказат, твоя слушать будем, если война сказат — слезай с лестница к чертов матер.

— Уа, нетерпеливый какой! — взмахнул руками оратор, подделываясь под тон чеченца и под настроение всколыхнувшейся от смеха многосотенной толпы. — Ты когда ложился спать с своей женой, не спрашивал, что будет у нее — сын или дочь, а ждал, кого пошлет аллах. Послушай вначале что скажу, потом с трибуны гони.

Людская масса снова всколыхнулась от смеха.

— Не с Керенским и не с войной пришел я к вам, братья мои, — продолжал свою речь Степан, — а пришел я к вам с миром и свободой. Горские народы — свободолюбивые народы. Царь и его власти угнетали их. Революция избавила вас от этого ярма. Так неужели вы пойдете войной на тех, кто освободил вас от многовекового унижения и гнета?