— Не могу знать, ваше высокоблагородие.

— Я бы хотел встретиться с вашим генералом. Проводите меня к нему.

Микал растерянно перевел взгляд с полковника на коня и обратно.

— У меня только один конь, — сказал он с притворным вздохом.

— А мы прогуляемся пешком, тут не очень далеко. Кстати, по дороге — расскажете, за какие подвиги удостоились таких высоких наград.

— Хорж, — кивнул папахой Микал и, взяв в руку повод уздечки, пошел рядом с полковником.

* * *

Степан брился, сидя на койке в «кубрике» — классной комнате, превращенной революционной братвой в общежитие. Хороший этот парень Малюгин. Энергичный. Находчивый. За несколько дней, проведенных в его обществе, Степан успел побывать с ним чуть ли не во всех районах столицы. Объездил все заводы и склады, даже в Кронвернском арсенале побывал, что находится рядом с Петропавловской крепостью. Кое–что достал. Будет теперь чем вооружить моздокскую Красную гвардию. Осталось только разжиться товарным вагоном для груза и можно отправляться восвояси. При мысли о доме у Степана дрогнула рука и он чуть было не порезался. Вместо своих глаз увидел в осколке зеркала глаза жены, большие, печальные. Зря он ее обидел...

Да скуыдта цукка,

Да на кадзил кама ^[31],

— пришли ему на ум слова шуточной осетинской песни, которые пропела Сона в ту ужасную ночь, когда, спасаясь от похитителей, угодила в кадушку, с брагой и допьяна надышалась алкогольными парами. Права оказалась его суженая: не нажил с тех пор Степан Журко ни палат каменных, ни нарядов парчовых. «Одежи, что на коже», — про него, наверное, поговорка сложена. Он усмехнулся: а разве это не богатство — сто штук винтовок и несколько ящиков патронов и гранат?

В комнату кто–то вошел. Степан заглянул в зеркало и тотчас подхватился с койки, словно его уколол тот самый кинжал, про который он только что мысленно пел: перед ним стоял улыбающийся Киров. Вместе с ним вошел хозяин «кубрика» Малюгин.

— Клянусь Казбеком, на вершину которого я все–таки взобрался, мои глаза снова видят этого белорусского каторжника! — воскликнул на кавказский манер Киров и притиснул к груди Степана, не успевшего смахнуть полотенцем с щеки мыльную пену.

— Садитесь, товарищи, — Степан схватил на койке пиджак, освобождая гостю место.

— Некогда рассиживаться, Степан Андреич, — перестал улыбаться Киров. — Я только что из Москвы. И, как говорится, попал с корабля на бал. Нужно срочно составить мусульманскую делегацию.

— Какую, какую? — изумился Степан.

— Вопросы потом. Как тебе известно, на Петроград двинулись корниловские войска. Центральный Комитет нашей партии принимает экстренные меры для ликвидации мятежа. Мне поручено Дзержинским составить так называемую «мусульманскую» делегацию и направить ее в «дикую дивизию», которая уже расположилась на подступах к столице. Первый попавшийся мне на глаза мусульманин — это ты. Не перебивай, слушай: дорог каждый час, каждая минута. Вот товарищ Малюгин, — повернулся Киров к матросу, — говорит, что знает на Сестрорецком заводе слесаря Вано Грипандашвили. Он, правда, беспартийный, но вполне сознательный рабочий...

— Какой же он мусульманин, если, судя по фамилии, он грузин? — удивился Степан, стерев наконец–то с лица мыло.

— У него на лбу не написано, — возразил Киров. — Главное, чтоб кавказское обличье и речь с акцентом. Хорошо бы, конечно, найти чеченца или осетина, да где ты их сейчас искать будешь.

— Я знаю одного осетина...

— Кто он? — обрадовался Киров.

— Прапорщик саперного батальона Такоев.

— Где его можно найти?

— В Павловских казармах, рядом с Зимним дворцом.

— Прекрасно! — Киров энергично потер руки, выхватил из кармана портсигар. — Значит так... Ты, Степан Андреич, давай в казармы к нашему земляку. Может быть там, кроме прапорщика, еще кого найдешь из кавказцев. Малюгин — на Сестрорецкий завод, а я — в редакцию мусульманской газеты. Надо повидаться с Ахметом Цаликовым. Он хоть ярый меньшевик и нас, большевиков, терпеть не может, но против Корнилова, пожалуй, пойдет даже вместе с нами. Хорошо бы, если б он возглавил делегацию. Одним словом, к вечеру чтобы делегация была в полном составе, иначе я вас самих обращу в мусульманскую веру, — усмехнулся он, пыхнув в потолок табачным дымом.

В то время, как петроградские большевики в спешном порядке составляли «мусульманскую» и другие делегации к казакам-горцам «дикой дивизии», положение в столице, да и во всей стране осложнялось с каждым днем и часом. Старая Россия рушилась на глазах, как рушится прогнившая, хворостяная запруда под напором паводковых вод. Временное правительство, находящееся подобно зерну между жерновами мельницы, с одной стороны — демократических, с другой стороны — реакционных партий, ничего не могло противопоставить надвигающейся катастрофе. И даже когда оно пыталось предпринять какие–нибудь меры по наведению в государстве порядка, то они, эти меры, неизменно сводились к тому, чтобы силами казачьих сотен подавить стачки рабочих в городах и бунты в деревнях, где уставшие ждать земли крестьяне жгли помещичьи усадьбы и убивали их хозяев. Смута и неразбериха усиливалась повсеместно. С фронта тысячами дезертировали солдаты. На окраинах российского государства разгоралось националистическое движение. Польша, Белоруссия, Украина требовали у Временного правительства автономии и игнорировали его распоряжения. Финляндия настаивала на выводе с ее территории русских войск и отказывалась брать у Временного правительства деньги, а Украина приступила к формированию собственной армии, надеясь расширить свои границы вплоть до Уральского хребта, и поговаривала о заключении с Германией сепаратного мира. Особенно вызывающе вело себя казачество. Донецкая область возомнила себя чем–то вроде казачьей республики, а Кубань пошла еще дальше, нарекшись «независимым казачьим государством». В такой критической обстановке Временное правительство, не пользующееся доверием народных масс и их поддержкой, неминуемо приближалось к своему краху, как то самое зерно, попавшее между жерновами. Верховный главнокомандующий генерал Корнилов, беседуя с членом Государственной думы Львовым, не двусмысленно заявил, что он лично не видит другого выхода, как передача ему «всей военной и гражданской власти». Осуществляя свой мятежный замысел, он назначил генерала Крымова главнокомандующим петроградском отдельной армией, и поставил перед ним боевую задачу: занять Петроград, обезоружить гарнизон и рабочих, взять под охрану все тюрьмы и вокзалы. «Против неповинующихся лиц, гражданских или военных, должно быть употреблено оружие без всяких колебаний или предупреждений», — так напутствовал на ратные подвиги российский Бонапарт своего Мюрата. Над революцией нависла смертельная опасность.

В эти суровые, холодные и голодные дни, когда свинцовые тучи, несущиеся над Петроградом, как бы подчеркивали своим угрюмым видом настроение его жителей, в актовом зале Смольного института по инициативе большевиков было созвано экстренное объединенное заседание петроградского совета профсоюзов и Центрального совета фабрично-заводских комитетов, на котором была принята резолюция с требованием решительной борьбы с контрреволюцией. В ней так же предлагалось установить контроль над деятельностью военных властей и создать рабочую милицию для защиты Петрограда.

Один из отрядов такой милиции расположился у Московских триумфальных ворот, к которым и подкатил грузовик с делегацией, возглавляемой Ахметом Цаликовым. Как и предполагал Мироныч, он согласился съездить в «Дикую дивизию».

— Стой! — на дорогу вышел рабочий, перехлестнутый крест-накрест пулеметными лентами, и поднял руку.

Грузовик тормознул, из него выглянул глава делегации:

— Что надо, земляк?

— Куда направляетесь?

Цаликов назвал железнодорожную станцию.

— Там же корниловцы, — удивился рабочий.