— Ты мою деревяшку не трожь, — огрызнулся Завалихин, — и не гавчь зазря на человека. Он, что ли, виноват, что нас с твоим сыном покалечило. Уступил бы лучше место человеку, чай, четыре года пару не видевши.

— А что... я ить к слову, — проскрипел старик, сползая с полки. — Залезай, парень, распарь косточки.

Степан, надев на голову прихваченную из дома шапку, полез на дубовую полку.

— Вам как: по-простому или с ликсирчиком? — услужливо вытянул вслед ему шею хозяин бани.

— Давай хоть с самим дьяволом! — рассмеялся Степан и принялся истязать себя горячим веником. Ах, как хорошо! После промозглой камеры в тюрьме. После ночевок в холодных вокзалах и езды в переполненных пассажирами вагонах. Одно плохо: долго еще ждать Сона из лазарета — целых шесть часов.. Милая! Как она побледнела при встрече. Какие у нее были глаза, обрадованные и испуганные вместе. А может быть, только испуганные? При этой мысли у Степана перехватило дыхание. Странно, однако, что открывая дверь, Сона предполагала увидеть за нею пристава. И хотя по тону ее вопроса можно судить об ее отношении к этому полицейскому ловеласу, все равно на душе царапнула кошка ревности. Что если она?.. Новый, еще более жесткий комок ревности подкатил к горлу. Степан остервенело хлестнул себя веником по лицу: на тебе, скотина, за твои гадкие мысли о самом дорогом тебе человеке.

— Слышь, Андреич, — донеслось к нему с верхней полки, — тебя, стал быть, революция ослобонила из тюрьмы?

— Ага, революция, — отозвался Степан, продолжая отгонять веником от себя липучие мысли.

— А царя посадили?

— Выходит, так.

— Кто ж теперь будет править вместо него?

— Народ.

— Та-ак... Сами себе хозяева, значит? Сам впрягусь и сам себя погонять буду: «Цоб-цобе!» А как насчет земли? Дадут ее иногородним? Или, как прежде, у казаков в аренду брать?

— Земля будет распределена по справедливости.

В ногах у Степана зло хохотнули:

— Как же, поделятся с тобой казаки. Жди, сват, поросят. Видал давче, как они с нашим братом разговаривали. Как начали лупцевать шашками по спинам, так куда и народ подевался. Не трожь, дескать, ихнего атамана.

— А ты б разве не заступился за своего хозяина? — спросили со смешком в голосе с верхней полки.

— Энто за Загребального? Да я б этого живоглота первый порешил, кабы моя власть, — не принял шутки лежащий в Степановых ногах.

— Вот и иди выбирай свою власть, — предложили сверху все тем же насмешливым голосом.

— Куда это я пойду?

— В городскую управу. Там седни, бабка Макариха сказывала, собрание сбирается, какой–то комитет выбирать будут.

— А что, и пойду, — вызывающе ответил сосед Степана по полке.

— Иди, иди, может, тебя выберут. Дадут портфелю, кожаную, и будешь ты как Дубовских из Казначейства.

— Пошел ты...

«Сегодня собрание, а меня по баням черти носят», — подосадовал на себя Степан. Ему бы после встречи с женой к товарищам податься, узнать у них что и как, а он — скорей на квартиру, успею, мол. Одурманенный жаром и запахом «элексира жизни», он сполз с полки, окатился из шайки холодной водой, направился в предбанник.

— Что так скоро? — крикнул ему в спину Егор.

— Хватит, а то угореть можно, — ответил Степан.

— Подожди меня, я вот еще разочек с ликсирчиком и...

— Не спеши, парься раз охота. А мне нужно срочно сходить в одно место.

— А как же «после бани»? Там же у нас припасено.

— Выпей сам за мое здоровье.

— А ты, стал быть, не того? За ради встречи, а? Ну, да я тебе оставлю. Гляди, только не забудь Хомичу двугривенный за ликсир отдать.

— Хорошо, — засмеялся Степан, закрывая за собой дверь парной...

Он шел по Алексеевскому проспекту, всматриваясь в лица горожан с надеждой встретить кого–нибудь из своих друзей по подполью. На улице, как и прежде. Гремят по булыжной мостовой пролетки и фаэтоны. Предвечернее солнце, заглядывая на проезжую часть через крыши домов и сквозь голые сучья акаций, тускло отсвечивает в лакированных бортах экипажей. Среди пешеходов нередки подвыпившие мастеровые и приказчики. Все по-прежнему. И только красный флаг, вывешенный аптекарем на балконе своего заведения, свидетельствует о том, что и в Моздоке произошла революция.

Приближаясь к лазарету, Степан чувствовал, что не удержится и забежит на минутку в приемный покой, чтобы еще раз прижать к сердцу жену. Всего на одну минуту! Он уже потянулся к дверной ручке, как она вдруг сама метнулась, ему навстречу и на пороге появился его бывший хозяин купец второй гильдии Неведов Григорий Варламович, несколько обрюзгший и постаревший, но все такой же хмельной и самоуверенный, как в прежние времена.

— Те-те-те, — выкатил он серые глазки. — Никак мой машинист заявился. Сколько лет сколько зим! Ну, здравствуй, мастер!

— Дед ваш был мастер, — ответил в тон купцу Степан, не замечая протянутой руки с рыжеволосыми пальцами и не останавливаясь.

— Ха! Не забыл, Гордыня Бродягович, — сипло рассмеялся Неведов. — Тебя, я гляжу, и тюрьма не обломала: ершист, как и прежде. Ну погоди, чего понесся?

— А что? — приостановился Степан, с усмешкой глядя на старого знакомого. — Может быть, десятку предложите?

— Ха-ха-ха! — закатился на этот раз Неведов, и даже слезы выступили от смеха на его глазах. — Не забыл, варнак. Я тоже не забыл, до сих пор жалею.

— Десятки?

— Да нет... Десятку я у тебя из жалованья вычел. А жалею я, что не раскусил тебя тогда до конца, Большевик Эсерович.

— Насчет большевика не возражаю, а вот эсеров мне не приплетайте, у нас с ними разные платформы.

— Все вы одним миром мазаны, — махнул рукой Неведов. — И платформа у вас одна — смуту в народе сеять да революции устраивать. Пойдем–ка спустимся в подвал к Гургену зверобойной настоечки тяпнем, за ради встречи.

Степан покачал головой:

— Некогда, господин купец второй гильдии, спешу в городскую управу.

— За каким лешим?

— Новую власть выбирать.

— Думаешь, новая будет лучше? Один черт, и при новой власти кто–то будет хрип гнуть, а кто–то его погонять.

— Ну не скажите.

— Чего там, — скривился Неведов и подмигнул своему спутнику круглым, как трехкопеечная монета, глазом. — Пошумите чуток, пошляетесь по проспекту с флагами да с песнями, а потом, когда жрать захотите, пожалуете к Неведову: «Не найдется ли какой работенки, Григорий Варламович?» А то, может, завернем к Гургену?

Степан снова покачал головой.

— Ну как знаешь, — огорченно вздохнул Григорий Варламович. — Пойдем, в таком разе, в управу. Поглядим на твою новую власть, Революционер Демократович.

Степан пожал плечами: вот еще навязался попутчик.

Весь оставшийся путь до управы Григорий Варламович пытался продолжить разговор, но Степан на все его вопросы отвечал холодно и односложно.

— К жене давче не зашел, аль рассерчал за что? — сделал еще одну попытку втянуть в разговор бывшего работника Григорий Варламович.

— Не за что мне серчать, просто не хочу мешать ей работать, — отозвался Степан безразличным тоном, но брови у него сами собой сдвинулись к переносью: неспроста упомянул купец, про его жену.

— Ну да, конечно, — согласился Григорий Варламович, сощурив глаза. — Благородствие души, надо полагать. А вот некоторые не понимают такого обхождения, заходят в лазарет когда вздумается.

— Кто заходит? — у Степана ежом к горлу подкатилось ревнивое чувство.

— Да хоть бы наш начальник полиции. Нянька говорит, что и сегодня дважды зашагивал. Ловок господин пристав, — Неведов язвительно похихикал. — Мужа, значит, — в места не столь отдаленные, а сам — к его супруге.

У Степана потемнело в глазах от такого чудовищного намека.

— Слушай ты, Купец Торгашевич! — остановился он, смерив спутника испепеляющим взглядом, — еще одно худое слово о моей жене — и я не посмотрю, что ты второй гильдии, набью морду, понял?

— Чего ж тут не понять, — дурашливо развел руками в стороны Григорий Варламович. — Оно завсегда так: ты к человеку со всей душой, а он тебе за это...