Из инструментов, находящихся там, я взял с собою разве что небольшой напильник. Топорик, что имелся у меня, оказался не самого лучшего качества, и к этому моменту был уже основательно затупленным. Напильник, решал проблему заточки. Собственно, этим можно было и ограничиться, но в последний момент, освободил свою фляжку, ту которую взял еще у охотников, от воды и наполнил ее бензином из топливного бака. Идти предстоит еще долго, а я уже успел почувствовать, как легко разжигаются костры, стоит плеснуть на смерзшиеся дрова чуточку бензина. Напоследок, постоял у могилы пилота, мысленно прощаясь с ним, и прося прощение за свое мародерство, и отправился в путь.
Я давно потерял счет дням, отмечая для себя скорее наступление дня, или приход ночи. Мне порой казалось, что прошел уже как минимум месяц, как я нахожусь в дороге, а конца края пути не видать. Последним ориентиром был найденный самолет. Мне припомнилась, когда-то виденная карта, перегона самолетов из США в Москву. Там были отмечены некоторые города, находящиеся по маршруту, и по всему выходило, что сейчас я нахожусь где-то между Якутском и Барыласом, где как мне помнится располагался запасной аэродром. А может и каким-то другим поселком, потому что на той карте были обозначены и другие запасные площадки.
С того момента, прошла как минимум неделя, тяжелого перехода. В один из дней, когда небо над тайгой окрасилось в болезненный фиолетовый цвет, деревья вдруг расступились. Я вышел на открытое пространство и увидел — приземистые, обшарпанные домики, прижавшиеся к земле, словно пытавшиеся спрятаться от ветра. Хара-Тумул, гласила надпись на слегка поржавевшем плакате, находящимся у въезда в село. Похоже цивилизация добралась и до этих мест. Я остановился на краю поселка, тяжело опираясь на самодельную палку. В окнах кое-где горел тусклый желтый свет, керосиновых ламп. В животе скрутило от голода, а ноги стали ватными, будто я только сейчас позволил себе осознать, насколько устал. В этом поселке меня не ждали, и вряд ли здесь были люди, которым стоило доверять. Но идти дальше в ночь, без сил и без огня, было верным способом остаться в этой тайге навсегда. Да, и честно говоря, я просто устал. Устал от всего. От долгого пути в неизвестность, ночевок на голой земле или снегу, завернувшись все тряпки, что были у меня с собой, устал от вечного голода, терзавшего мою тушку, и скорее тяжелой дремы, чем полноценного сна.
Я сделал первый шаг по замерзшей, утоптанной тропинке, ведущей к домам. Каждый шаг отдавался в голове глухим стуком. Я не знал, что меня ждет за ближайшим углом — тепло или пуля, — но я точно знал одно: я больше не хочу быть беглецом, который просто ждет конца. Я хочу дойти до пролива. В поселке было пусто. Хара-Тумул вымер, словно его обитатели попрятались в свои норы, почуяв чужака. Я прошел мимо сарая, из щелей которого тянуло теплым духом скотины, и на мгновение остановился, прижавшись щекой к обледенелому дереву. Хотелось просто упасть здесь, в снег, и позволить холоду убаюкать меня, превратить в часть этого ландшафта. Но я представил лицо надзирателя, холодную сталь решетки, и эта мысль, как укол адреналина, заставила меня выпрямиться.
Впереди, в центре поселка, тускло светило окно единственного строения, которое выглядело чуть солиднее остальных — возможно, магазин или почта. Я подошел ближе, стараясь не попадать в полосу света. Внутри, за мутным стеклом, я увидел силуэт человека. Он сидел неподвижно, склонившись над столом. Я не был вором, но сейчас я был зверем. Мои руки, огрубевшие и покрытые трещинами от мороза, непроизвольно сжались в кулаки. Мне нужна была еда. Мне нужна была карта, хотя бы кусок старой газеты с очертаниями берегов, и, возможно, пара теплых носков, а еще я хотел, хоть немного согреться, у нормального людского очага. Я понимал: если я войду туда, пути назад не будет. Если окажется, что я сам загнал себя в ловушку, если поднимется шум, я не уйду далеко. Тайга не прощает ошибок, а люди здесь тем более.
Я замер, вглядываясь в темноту за углом дома. Где-то вдалеке завыла собака, протяжно, тоскливо, словно оплакивая кого-то, кто уже никогда не вернется. Этот звук пробрал до костей. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как ледяной воздух обжигает горло, и сделал еще один шаг. Моя тень, длинная и уродливая, легла на стену дома. Я больше не думал о том, что будет завтра. Завтрашний день был роскошью, которую я не мог себе позволить. Сейчас существовал только этот поселок, этот свет в окне и пульсирующая боль в висках. Я потянулся к дверной ручке, чувствуя, как металл прилипает к коже, и толкнул дверь. Она поддалась с жалобным скрипом, впуская меня в густой, прокуренный воздух, где пахло надеждой, а может быть и неминуемой бедой.
Глава 7
7
В комнате было жарко до духоты, а у стола сидел огромный мужик в распахнутом тулупе и просматривал какое-то бумаги, лежащие подле него. Даже не подняв головы в мою сторону, буркнул.
— Дверь запри! Нечего мороз нагонять.
Я прикрыл за собой дверь, однако увидев лежащую на полке возле него милицейскую фуражку, не двинулся с места, осознавая, что попал как кур во щи. Столько дней бегал по тайге скрываясь от погони, и на тебе, стоило только войти в первый же поселок, как сразу нарвался на милицию. Я уже потянулся запазуху за наганом, решив, что лучше сдохну здесь, чем сдамся милиции, как увидел ухмыляющееся лицо мужика, глядящего на меня.
— Да успокойся ты! Никто тебя, сдавать не собирается. Как говорили в старину: «С Дона выдачи нет». Здесь правда не Дон, а Индигирка, но суть та же. А что милицейская форма, на мне, так за нее хоть платят, а с работой в этих местах трудновато, хоть и говорят, что в Союзе, нет безработных. Безработных может и нет, но и горбатиться за копейки тоже не каждый согласится. И вообще, хорош дверь придерживать, не сломается она, проходи, присаживайся.
Тон мужика был уверенным, да и звучал успокаивающе. Не то, чтобы я влет ему поверил, но пока решил принять приглашение. В конце концов, даже если в его словах нет ни грана правды, я сам влез туда, куда меня не звали. А сейчас мне предлагали, хотя бы согреться. И поэтому я прошел в комнату, и присел на стул по другую сторону стола.
— Беглый? — Мужчина задал вопрос и внимательно посмотрел на меня.
Я молча кивнул.
— Кюренгай? — Вновь спросил мужчина и тут же сам выдал ответ. — Впрочем, других пока не было, да и твой побег уже давно протух, так что можешь расслабиться.
— В смысле протух? — Удивленно переспросил я.
— Ты сбежал за неделю до своего законного освобождения. Так что возрадуйся. В Якутске поймали банду, которая обносила местные квартиры, и кто-то из них проговорился за ту, что повесили на тебя. Одним словом, судя по присланной рассылке, тебя оправдали, и должны были освободить решением суда, как незаконно осужденного. Но ты сам себя освободил, несколько раньше. Это с одной стороны конечно плохо, могут наказать, но скорее забудут, ты и так сверх меры свое получил.
— Не освободили бы.
— Почему ты так решил.
— Перед побегом мне попалось на глаза мое дело, лежащее в кабинете майора Громова. Там я значился, как отравившийся техническим спиртом с открытой датой смерти. Так что ушел я вовремя.
— Глупость какая. Не может быть такого.
— Доказательств у меня в общем-то нет, но предположения имеются.
— И какие же?
— Такой «приговор» присутствовал не только у меня, у всей обслуги, которая занималась хозяйственными работами в лагере. Кто-то, судя по записи в деле, был убит при попытке бегства, другой упал со строительных лесов и сломал шею, повар обварился кипятком из упавшей кастрюли. А предположение, заключается в том, что все мы, слишком много знали, причем того, что не следовало. У меня, как выяснилось, хороший почерк, я делал наглядную агитацию, делал выписки из уставов караульной службы, копировал приказы, а все это проходит под грифами «для служебного пользования» или «секретно». Другие работники, тоже я думаю достаточно часто слышали не касающиеся их разговоры. Да и не думаю, что деятельность лагерного начальства была кристально честной. Поэтому гораздо проще было бы обрубить концы, к окончанию срока, чем выпускать нас на волю. Кто-то, где-то проговорится об этом, виновато будет начальство. Оно им надо?
