Телефон пиликнул. Ну и что там у нас… Телега, чат «Лера Соколова».

Опачки… Я открыл сообщение и завис.

«Кротов. Вчера перегнула. Гормоны, ретроградный Меркурий, магнитные бури — нужное подчеркнуть. Извини. Ты живой?»

Секунды три я честно вспоминал, о чем речь. За последние сутки я пропустил через мясорубку событий столько всего, что бытовые конфликты ужались до размера сноски мелким шрифтом.

А, точно. Марина. И та, которая сидела в Марине. Поцелуй, от которого у меня до сих пор странное послевкусие. И Лера, которая после этого разговаривала со мной тоном морозильной камеры.

Стало смешно. Ночью я пускал упырей на фарш, отмахивался кассовым чеком от твари размером с Годзиллу, только что наблюдал, как мой магазин с хрустом отращивает себе глаза из бетона. А девушка переживает, что я мог подцепить какой-нибудь потусторонний сифилис от подозрительной гражданки.

Или… переживает по другой причине?

Я повертел эту мысль в пальцах, как ручку-мультитул, и отложил. Ревность? Лера? Ко мне? Ага, конечно. Где элитная альтушка с верхушки студенческой пирамиды и где парень, спящий на раскладушке за тремя засовами в обнимку со шваброй. Разные весовые категории, разные лиги, разные планеты.

Хотя подтроллить хотелось нестерпимо. Пальцы уже набрали «Соколова, ты что, ревнуешь?», но я стер, не отправив. Есть шутки, которые стоят дешевле, чем последствия. Логистика отношений, всё просчитано.

Написал по-другому:

«Живой. Извинения приняты, магнитные бури амнистированы. Кстати, я только что вбухал кучу деревянных в камеры. Официально заявляю: я теперь самый богатый параноик Веретейского тупика».

Ответ прилетел через минуту.

«Камеры, значит. Кротов, ты либо поумнел, либо у тебя паранойя переросла в стадию „инвестиционная“. Одобряю в обоих случаях».

И следом, без перехода, деловым тоном:

«Есть тема. Ты в выходной свободен? Сходим в Измайловский вернисаж. Барахолка».

«Соколова, если ты зовешь меня выбирать матрешки, то я пас. У меня уже есть кот и голова в банке, сувениров хватает».

«Думай шире. Барахолка — это тонны советского хлама. Значки, мелочь, октябрятские звездочки, старые билетики, чеканка. Вспомни, как Дед-Бездомный отреагировал на советские копейки».

Я вспомнил. Дед тогда смотрел на пятнадцать советских копеек так, как я смотрю на пятитысячную купюру. С нежностью и глубоким уважением.

«На Изнанке это валюта, — писала Лера. — Причем валюта, которую наверху считают мусором и продают по цене мусора. Перед тем как лезть в подвалы Промтеха, нужно вооружиться. Не только шваброй».

Внутренний логист во мне встал по стойке смирно и зааплодировал. Закупка расходников по бросовым ценам с последующей конвертацией по курсу Изнанки. Маржа потенциально в сотни процентов.

Поход на барахолку? Хренушки, в руках арбитражная сделка века!

«Соколова, я тебя обожаю. В строго деловом, партнерском смысле. Едем. Составь список, что искать в первую очередь, а я прикину бюджет закупки».

«Уже составляю. И Кротов… в деловом смысле принято. Другого от тебя и не ждала».

Смайлика не было, но я почти услышал ее фирменную усмешку. Ту самую, полтона иронии, полтона льда.

Часы показывали начало седьмого. За окнами еще держался нормальный, честный дневной свет, только начинающий уставать. По улице шли люди с работы, обычные, зеленые в любом спектре. Тумана нет. Рольставни подняты до упора, дверь распахнута настежь, потому что вечер теплый, а кондиционера в этой крепости не завезли.

Я расслабился. Признаю. Расслабился, как последний стажер.

Из телефона играла какая-то легкая музычка. Котя валялся в своей коробке из-под «Доширака» кверху пузом и позволял чесать себя за ухом, выдавая ровное тракторное мурлыканье. Терминал показывал приятный плюс к Психоустойчивости. Лера кидала в чат список: «мелочь до 61 года отдельно, после отдельно; значки с Лениным брать все, Ильича даже черти уважают; часы „Победа“ даже сломанные…»

Краем глаза я поглядывал на монитор. Прохожие, прохожие, голубь, опять прохожие. Скука. Прекрасная, оплаченная кучей бабла скука.

Я думал о выходных. О том, что жизнь, кажется, выравнивается. Долг закрыт, деньги капают, матрас ортопедический, кот мурчит, красивая и опасно умная девушка зовет на барахолку в деловом смысле. Еще пара месяцев в таком темпе, и можно будет…

Звякнул дверной колокольчик.

— Добрый вечер, — сказал я на автопилоте, не отрывая глаз от экрана, где Лера как раз писала про фарфоровых слоников. — Пакет нужен?

Ответа не последовало. Зато нос уловил запах.

Тяжелый, дорогой парфюм заполнил зал в два вдоха, вытеснив привычную смесь хлорки и паприки. Такими духами пахнут женщины, у которых сумочка стоит как моя годовая зарплата. Но под верхними нотами, на самом дне букета, лежало кое-что еще. Металлический привкус. Старая медь и кровь.

Я знал этот запах. Спинной мозг вспомнил его раньше головы: спина выпрямилась сама, а поясница отозвалась знакомым нехорошим зудом.

Взгляд на инстинктах метнулся к монитору. Камера в зале, аномальный спектр, F4 еще активен. И на экране, в дверном проеме, стояла фигура, обведенная ровным, спокойным, зеленым контуром.

Зеленым. Человек. Угрозы нет. Камера смотрела на гостью и не видела ничего особенного.

Я поднял глаза.

У прилавка стояла девушка в алом пальто такого кроя, что оно, наверное, само гладило себя по ночам. Неспешным жестом она сняла темные очки, сложила дужки и убрала в карман. Губы цвета переспелой вишни тронула улыбка.

Улыбка ширилась. Растягивалась чуть дальше, чем позволяет анатомия человеку, миллиметр за миллиметром, обнажая зубы. Идеально ровные, ослепительно белые, совершенно обычные человеческие зубы.

Только их было слишком много. Точно больше сорока. Два аккуратных, безупречных ряда.

Память услужливо напомнила о первой ночи. Клиентка с бархатным голосом, которая очень хотела внутрь и намекала на кое-что, чего мне до сих пор не хочется. И моя собственная фраза, брошенная тогда с идиотской вежливостью отличника клиентского сервиса: «Приходите еще. Желательно, в дневную смену».

Правило из сказок, старое как мир: нечисть не переступит порог без приглашения.

А я ее пригласил. Лично. С улыбкой. И вот она пришла. Днем. Когда рольставни подняты.

Гостья подошла и оперлась локтями о прилавок, по-хозяйски, как завсегдатай. Длинные ногти с бордовым маникюром легонько прошлись по столешнице. Звук получился тонкий и мерзкий, словно бритвой провели по стеклу.

Котя не зашипел. Мой заместитель по безопасности, живой детектор угроз, дрых в коробке кверху пузом и во сне перебирал лапами. Толик на полке молчал, повернутый лицом к стене.

Камера рисовала вокруг нее умиротворяющий зеленый контур: все в порядке, гражданка, проходите.

Вся моя система безопасности хором утверждала, что передо мной обычный человек.

А я смотрел на улыбку, в которой зубов было штук на десять больше, чем описано в любом учебнике стоматологии.

— Добрый вечер, Сменщик, — промурлыкала она. Голос стелился бархатом и одновременно царапал где-то вдоль позвоночника, как ноготь по нервам. — Ты же сам сказал: заходить лучше днем. А я девушка воспитанная. Приглашениями не разбрасываюсь и чужие не забываю. — Улыбка стала еще на пару зубов шире. — Леденцы красные остались?

Про леденцы я ответить не успел.

Она смотрела мне в глаза, и мир вокруг сжался до двух жёлтых точек. Радужка плавилась, как янтарь на огне, а зрачки вытягивались в вертикальные щели. Кошачьи. Нет, вру. У кошек зрачки уютные. Эти пульсировали, сужались и расширялись в рваном ритме, и каждый толчок вбивал меня глубже в пол.

Ноги отказали первыми. Потом руки. Потом, кажется, уволилась вся периферийная нервная система, оставив на посту только мозг, который орал в пустом офисе черепной коробки: «Беги! Кричи! Хватай швабру!»

Тело отвечало гробовым молчанием. Знакомое ощущение, обидно знакомое. Так же меня приморозило при встрече с Расколотой Госпожой. Но тогда меня хотя бы целовали, а в груди поселилось теплое ощущение.