Или кристаллизованную кровь… Так, не думай о всякой чуши.

Я отсканировал штрихкод на дне пакета. Терминал радостно пискнул, высветив две тысячи рублей. Дороговато за карамель, ну да ладно.

Я положил пакетик в выдвижной лоток и толкнул его наружу.

Девушка опустила руку в лоток. Ее длинные ногти с идеальным бордовым маникюром царапнули по металлу. Звук был такой, словно по железу провели точильным камнем. Я присмотрелся: ногти были толще человеческих и слегка загибались вниз, как когти хищной птицы.

Она не спешила забирать товар. Ее пальцы остались лежать на металле, медленно и призывно поглаживая железный поднос.

— Может, возьмешь натурой? — промурлыкала она, не отрывая от меня светящегося взгляда. — Я могу быть очень… щедрой на чаевые.

Меня хотят купить? Я не продаюсь. Вернее, продаюсь, но не таким образом.

— Кассовый аппарат натуру не пробивает, извините, — вежливо ответил я. — У нас строгая фискализация. Директор за недостачу шкуру с меня спустит. А моя шкура вам точно не понравится, она костлявая и с долгами. Две тысячи, пожалуйста.

Она разочарованно цокнула языком, но все же бросила в лоток две скомканные тысячные купюры.

Я резко потянул лоток на себя, едва не прищемив ей эти жуткие когти. Я сгреб деньги и едва сдержал гримасу. Деньги пахли дорогими духами, но на ощупь оказались влажными, скользкими и плотными — точь-в-точь как свежая рыбья чешуя.

Даже думать не хочу, где именно она их хранила. Я закинул купюры в кассу.

Девица вытащила из пакета один леденец, сразу засунула его в рот и раскусила. Раздался громкий, сочный хруст, будто она с удовольствием пережевывала осколки стекла.

— Сдачу оставь себе, Сменщик, — она растянула губы в той самой слишком зубастой улыбке.

Во мне снова включился работник месяца, и язык на автомате выдал заученную скриптовую фразу прощания:

— Спасибо за покупку. Приходите еще. Желательно, в дневную смену.

Девушка, которая уже начала отворачиваться, вдруг замерла. Она медленно повернула ко мне лицо. Ее зрачки расширились, поглотив почти всю радужку.

— Днем? — рассеянно прошелестела она. В ее голосе скользнуло искреннее, хищное удивление. Она облизнулась. — А почему бы… и нет. Действительно. Днем.

Она развернулась и шагнула в туман. Цокот ее каблуков растворился в ночи так же резко, как и появился.

Я остался стоять за прилавком, чувствуя, как внутри обрывается что-то важное. Холодок пробежал от затылка до самых пяток.

«Приходите еще. Желательно днем».

Зачем я это ляпнул⁈

Память услужливо подкинула сказки и легенды, где нечисть не могла войти в дом без прямого словесного приглашения хозяина. А я только что, как последний идиот, официально, от лица заведения, пригласил ЭТО заглянуть к нам при свете солнца. Когда на смене будет тетя Зина. Или я сам, если не успею сбежать.

Я осекся, но было уже поздно. Туман за окном сгустился, словно издеваясь.

Я тихо застонал и прижался лбом к холодному пластику прилавка.

— Котя, — жалобно позвал я.

Рыжий Зам даже не пошевелился во сне. Ему-то что. Днем он на подоконнике спит. А вот мне, кажется, предстоит объяснять Шефу, почему у нас расширилась целевая аудитория.

Я помотал головой. Ладно, нечего себя накручивать. Нечисть ещё какая-то. Что-то нервишки на первой смене совсем разошлись. Нечисть какую-то себе нафантазировал. Девка скорей всего отличная ночная бабочка, которая работает с любителями… экзотики. Навставляла себе имплантов везде, куда можно, телесные модификации, всякое такое… А у меня фантазия разошлась.

В глубине души я уже и сам не верил в свои рассуждения.

До конца моей первой ночной смены оставалась пара часов, а я уже понял главную истину розничной торговли. А именно: ночью время не идет. Эта зараза стоит рядом и ехидно смотрит, как ты пытаешься не уснуть.

Половина четвертого. Я сидел за кассой и третий раз перечитывал состав сухариков «Кириешки». Обычных, не из Нижнего Ящика. Ну их, эти особые товары…

Глаза слипались. Я потер их кулаками, как первоклассник, и посмотрел в окошко.

Снаружи висел туман. Плотный, молочный, как будто кто-то разбавил ночь кефиром. Единственный фонарь через дорогу выхватывал из него круг мокрого асфальта и больше ничего.

В этом круге стоял человек. Я как раз доедал бутерброд, и чуть не подавился, когда увидел этого хмыря.

Э-э-э… Чё?

Я моргнул. Секунду назад там было пусто, готов поклясться. Хотя нет, не готов. Сейчас я не уверен даже в том, как меня зовут.

Без шагов, и даже без «здрасьте». Просто секунду назад никого, а теперь там стояло… вот это.

Высокий тип в дождевике кислотно-зеленого цвета, который светился даже без ультрафиолета. Темные очки в пять утра. И кружевные перчатки, белые, ажурные, как у бабушки на свадебном фото.

Кожа между перчаткой и рукавом отливала серым. Не «болезненно-бледным», а именно серым, как мокрый цемент.

Рука сама поехала в сторону засова на окошке. На всякий случай, чисто из вежливости к нервишкам.

Клиент приблизился и наклонился к переговорной решетке.

— Мне нужен… Квас с красной лентой на этикетке. Из нижнего ящика.

Голос был сдвоенный. Как будто говорили двое: один нормальным тембром, а второй на полтона ниже, с запозданием в четверть секунды. В школе на уроке музыки нам такое ставили, называлось «канон».

Тогда было красиво. Сейчас же я чуть не… ладно, не будем об этом.

— Квас, — повторил я. — Из нижнего. Ага. С красной лентой.

Ноги уже понесли меня к ящику, но мозг вдруг дернул стоп-кран. Листок. На кассовом терминале висел листок с правилами, и там красным маркером…

Я скосил глаза. Вот оно, сменное правило, «до 06:00»:

«Если покупатель просит „Квас из нижнего ящика с красной лентой“, спроси, сколько у него пальцев на правой руке. Если четыре — продавай. Если шесть — скажи, что квас забродил, и предложи минералку».

Нормальные у нас законы, ничего не скажешь. В «Пятерочке» спрашивают карту лояльности, а у нас пальцы считают. Капитализм, хрен ли.

Я откашлялся и постарался, чтобы голос звучал буднично:

— Сколько у вас пальцев на правой руке?

Полагаю, худший вопрос в истории обслуживания клиентов. Я уже приготовился быть посланным на хрен, но мужик молча поднял правую руку к стеклу и растопырил пальцы.

Ровно четыре. Длинных, тонких, в белом кружеве. И перчатка была сшита именно на четыре пальца, фабрично, без пустого болтающегося мизинца.

— Отлично, — сказал я. — То есть… в смысле, сейчас принесу.

Невежливо заострять внимание на чужой… э-э-э… особенности, ага. Мало ли, производственная травма. Циркулярка, станок, или там неудачный маникюр какой? А то и близкородственные браки, как у Габсбургов, дело семейное.

Я нырнул под прилавок, набрал код на терминале, и Нижний Ящик щелкнул замком. Темная стеклянная бутылка с красной лентой на этикетке нашлась сразу, тяжелая, холодная. Внутри что-то лениво колыхнулось.

Как будто оно заметно гуще, чем положено квасу… так, не моё это дело.

Не нюхать. Не разглядывать. Не думать. Три золотых правила ночного продавца, я их только что придумал, а Котя утвердил. Кто не согласен, идет лесом.

Бутылка легла в лоток. Фигура наклонилась, и мне на секунду показалось, что за темными очками вообще ничего нет, просто очки висят на пустоте.

Не, показалось. Точно показалось.

В лоток упали две купюры. Мятые пятитысячные, но какие-то не такие: бумага плотнее, краска темнее, а Хабаровск на картинке выглядел так, будто его рисовали с натуры лет семьдесят назад.

— Благодарю… сменщик, — прошелестел двойной голос.

Фигура развернулась и ушла. То есть как ушла: дождевик втянулся в темноту, как будто ночь сделала глоток.