— Ты себя слышишь вообще⁈

— Постоянно. Больше меня никто не слушает.

— Мальчишки… — она цыкнула и закатила глаза. — Сядь!

— Маря, само заживёт. На мне всё заживает, как на собаке, спросите любого работодателя…

— Денис, пожалуйста, сядь! — она насупилась, упрямо глядя на меня снизу вверх.

И я сел, поняв, что сопротивление бесполезно. Когда женщина смотрит на тебя такими глазами, отказать трудно. Видимо, это зашито у всех нас где-то на уровне спинного мозга, рядом с «не сутулься» и «шапку надень».

Из банки раздалось довольное бульканье.

— О-о-о, — протянул Толик со знанием дела. — Денчик, всё, попал ты. Я эту интонацию знаю. У меня тётка Галя так же орала, у неё во дворе мужики строем ходили. Расслабься, братуха, женщина руль взяла, теперь только подчиняться.

— Толик, не сейчас.

— А чё не сейчас? Самое оно! Смотри, как заботится! Молодая, боевая, огурцами с помидорами тени глушит! Такую упускать нельзя. Щас она тебя перевяжет, потом чайку, потом слово за слово…

— Толик.

— Я вообще молчу. Но как свидетель на свадьбе имей меня в виду. Тост скажу, все банки… в смысле, все бокалы поднимут!

Марина проигнорировала банку целиком и полностью. Гениальная женская способность: она вела себя так, будто говорящей головы в рассоле не существует в природе. Возможно, для её психики это был единственный способ дожить до утра, и я её не осуждал.

Тем временем она нырнула под прилавок, погремела там и вынырнула с аптечкой. С моей, между прочим, аптечкой, о которой я сам забыл. Оранжевый ящичек, а в нём бинты, вата, пластырь и пузырёк зелёнки, старый, как сама розничная торговля.

— Наклони голову.

Я наклонил. Против этого тона не попрёшь, я сегодня трёхметровую жену чеком прогнал, но тут силы были неравны.

Ватка с зелёнкой коснулась затылка.

— Уххх… — я поморщился. — Ты что туда налила⁈ Кислоту⁈ «Заря» и то гуманнее!

— Терпи. Щиплет, значит, работает.

— Щиплет, значит, больно, вот что это значит!

— Не дёргайся. Хуже будет.

— Куда хуже⁈ Меня сегодня били шваброй, а больнее всего от ватки!

— О, ну точно, ролевые игры пошли, — прокомментировал Толик. — Во врача и пациента. Денчик, ори поубедительнее, женщинам нравится, когда мужик живой.

— Толик, я тебе укроп из банки выловлю.

— Молчу-молчу.

Марина работала сосредоточенно и беспощадно. Промокнула, обработала, приложила вату. Потом взялась за бинт, и вот тут выяснилось, что бинтует она с большим энтузиазмом, чем умением. Виток ложился на виток, бинт шёл вокруг головы, через лоб, под подбородок и обратно.

— Может, хватит? — осторожно спросил я через пять минут. — Я уже плохо поворачиваю голову.

— Ещё чуть-чуть. Для надёжности.

— Мне кассу видно должно быть. И покупателей. Я вообще-то на работе.

— Потерпишь.

Когда она наконец завязала узелок и отступила на шаг, любуясь результатом, я поймал своё отражение в стекле холодильника.

Из стекла на меня смотрела мумия. Свежая, аккуратная мумия в синей жилетке с бейджиком «Стажёр». Бинт закрывал полголовы, торчал надо лбом белым гребнем, и общий вид у меня был как у солдата, которого вынесли с поля боя, наскоро подлатали и зачем-то посадили обратно за кассу.

— Красота, — искренне сказала Марина.

— Я похож на экспонат из Египетского зала.

— Ты похож на живого человека, который доживёт до вечера. Скажи спасибо.

— Спасибо, — вздохнул я. И, помолчав, добавил уже без ехидства: — Правда спасибо, Марина.

— Тебе спасибо, — она довольно улыбнулась. — Это меньшее, чем я могу отплатить.

Толик уже открыл рот, чтобы ляпнуть явную скабрезность, но, поймав мой предупреждающий взгляд, широко улыбнулся во все свои острые зубы и смолчал.

Марина взяла тряпку и пошла в зал, к соли и осколкам.

А я остался сидеть у кассы. Забинтованный по самые брови, с гудящими рёбрами, щиплющим затылком и остывшим кофе, до которого я так и не добрался.

Зато на балансе лежали дополнительные тридцать пять тысяч, зал был отбит, касса цела, кот жив, и совесть моя была чиста, как свежий бинт.

Котя запрыгнул мне на колени, потоптался и улёгся, заурчав трактором. На мониторе тут же мигнуло:

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: +12%].

— Слышь, мумия, — подал голос Толик. — А «Сникерс» с крышки кто снимать будет? У меня, между прочим, премия киснет.

— В шесть тридцать. По регламенту, — я почесал Котю за ухом и прикрыл глаза. — У раненых сотрудников перерыв.

Болт и Шмыга

Они тащились через гаражный кооператив, оставляя за собой мокрые следы на растрескавшемся асфальте.

Дрон был капец какой тяжёлый. Парень, за ночь ставший абсолютно седым, перебирал ногами механически, как плохо смазанная кукла, и то и дело норовил завалиться в грязь. Болт и Шмыга, тяжело дыша и тихо матерясь, волокли его под мышки.

Холодный, липкий утренний свет пробивался сквозь рваные тучи. Туман остался позади, растворился, уступив место привычному пейзажу: ржавые автогаражи-ракушки, разрисованные матерными граффити, кучи мокрого мусора, поваленный забор шиномонтажки. Обычная, родная окраина.

Здесь всё было понятно. Здесь Болт был хищником. И по мере того, как они углублялись в лабиринт гаражей, липкий ужас, сковавший его в ларьке, начал отступать. Его место занимала жгучая, уязвленная злоба.

— Псих… гнида с шваброй, — хрипел Болт, отдуваясь и сплевывая густую слюну. — И мы повелись, прикинь, Шмыга? Как лохи педальные!

— Д-да как повелись-то… — лязгал зубами Шмыга, постоянно оглядываясь. — Там же этот… Толян в банке… и щупальце…

— Какое щупальце, дебил⁈ — Болт дернул Дрона так, что тот безвольно мотнул седой головой. — Наркота это была! Они в этом своем ларьке газ какой-то пускают! С психотропами! А кот у него рычал — динамики под кассой спрятаны. Лазер этот его китайский… Я тебе отвечаю, это был… этот… типа проектор! Развели нас!

Болт распалялся, все больше веря в собственную ложь. Ему жизненно необходимо было в нее поверить. Иначе выходило, что он ничтожество в мире, где существуют монстры.

— Ничё, — Болт оскалился. — Ничё. Пацанов свистнем. Мы вечерком к нему наведаемся. Вшестером. Канистру бензина возьмем, чтобы он со своими проекторами там запекся. А до этого я ему этот лазер лично в глотку…

Он осекся, споткнувшись на полуслове.

Между двух кирпичных гаражей, ровно посередине узкого прохода, перекрывая путь к проспекту, сидела собака.

Обычная привокзальная дворняга грязного палевого окраса. Она сидела прямо в луже, не обращая внимания на ледяную воду.

Внутри Болта что-то неприятно дернулось, но сработал рефлекс хозяина улицы.

— А ну пошла нахер отсюда! — гаркнул он, отпуская Дрона, и резко взмахнул рукой, имитируя бросок камня. — Пшла, мясо для шаурмы! Убью, сука!

Обычно дворняги шарахаются от одного взмаха. Рычат, поджимают хвост, потом убегают.

Эта даже не моргнула. Лишь чуть склонила голову набок и посмотрела на Болта.

Взгляд был тяжелым и словно бы… оценивающим? До жути пугающе спокойным. Как у человека, который пришел за долгом и никуда не торопится.

— Болт… — голос Шмыги позади дрогнул, превратившись в сиплый свист. — Болтик…

— Да ща я ее, на… — Болт шагнул вперед.

— БОЛТ, ОБЕРНИСЬ! — взвизгнул Шмыга, роняя Дрона в лужу.

Болт раздраженно крутнулся на пятках. И замер. Дыхание перехватило, словно ему под дых ударили черенком швабры.

Там, откуда они только что пришли, перекрывая путь к отступлению, стояли собаки. Шесть. Семь… Нет, десять!

Из-за ржавого остова «Жигулей» беззвучно вытекали худые, жилистые псины. На крышу синего контейнера с глухим стуком запрыгнул гигантский кавказец с оборванным ухом и уставился вниз. Из-под ворот шиномонтажки ползли тяжелые, бойцовские помеси.