Тррррр-р-р-р! Тррррр-р-р-р!

Идеальную симфонию римского полдня прервал звук, которого здесь не должно было быть в принципе.

На краю массивного дубового стола задребезжал старый дисковый телефон. Тяжелый, эбонитовый, советского образца. Его звонок резал слух своей механической, ржавой резкостью, грубо вклиниваясь между пением малиновки и шипением дорогой кофемашины.

Директор, не отрывая взгляда от монитора с финансовой сводкой, неспешно допил чай. Поставил чашку на блюдце. И лишь потом поднял тяжелую черную трубку.

— Добрый день, Аркадий Анатольевич, — произнес он бархатным, отглаженным баритоном. — И вам не хворать. Хотя в вашем случае это пожелание звучит скорее как издевка, уж простите.

Из трубки донеслось сиплое, трескучее шипение, невероятно похожее на звук, с которым кусок мела с силой крошат о школьную доску.

— Нарушение юрисдикции? — Директор насмешливо приподнял бровь, хотя в пустом кабинете этого никто не мог оценить. — Ох, какие страшные слова вы говорите… Мой сотрудник просто пользуется общественным транспортом. У нас, знаете ли, свобода перемещения прописана в Конституции.

В трубке снова заскрежетало. На столе Директора мелко задрожала ложечка. Динамики ноутбука зафонили мерзким высоким звуком.

— Ваш человек сам виноват, — невозмутимо перебил Директор, перебирая пальцами по клавиатуре. — Кто же требует студенческий у работника розничной сети? Мой стажер при исполнении. Он вам не напуганный первокурсник перед зачетом. У него план продаж, недостача по огурцам и ночная смена. Он на вашу бюрократию плевать хотел. Как и я, уж простите за честность.

В телефоне раздался низкий, угрожающий гул. Пальцы Директора легли на старый калькулятор Citizen.

— Решили принять меры? — Директор снисходительно вздохнул. — Как это по-советски прямолинейно, Аркадий. Никакой фантазии.

Очередная реплика из трубки заставила Директора издать тихий, сухой смешок, похожий на шелест новых купюр.

— На фарш? — Директор откинулся в кресле. — Попробуйте. Но я вам по старой памяти советую: не лезьте. У парня тяжелая, пролетарская кровь. Он этот эскалатор вывернет наизнанку и вам в глотку запихнет, если поймет, что из-за вас опаздывает на работу.

Голос в трубке сменил тональность. Скрежет стал вкрадчивым, вопросительным.

Директор остановил палец над клавишей калькулятора. Взгляд его потемнел, став холодным и расчетливым.

— А, девчонка… — медленно протянул он. — Да. Я в курсе, что она с ним.

Трубка алчно зашипела, требуя ответа.

— Так она не в моем штатном расписании, — равнодушно бросил Директор, поправляя манжету идеальной белой рубашки. — Не числится на балансе Магазина, не приносит выручку.

Он взял серебряную ложечку и снова легонько помешал давно размешанный чай.

— С ней делайте что хотите, Аркадий, мне всё равно. Девочка вам по зубам, её защита — дешёвый фокус. Кушайте на здоровье. Только моего кассира не задерживайте. Чтоб не позднее восемнадцати ноль-ноль. Ему ещё на ночную выходить… Приятного аппетита.

Директор положил трубку на рычаг. Звук отключившегося пластика прозвучал как удар судейского молотка.

Ровно через сорок секунд за окном снова запела малиновка. Нота в ноту.

Миллисекунда в миллисекунду.

Глава 15

Матрица больше не перемножится

Станция была красивая. Вот что самое жуткое.

Мрамор, настоящий, кремовый с прожилками. Люстры под потолком, бронзовые, с плафонами в виде тюльпанов, и половина из них горела теплым живым светом. Колонны уходили вверх правильными рядами. На торцевой стене красовалась мозаика: рабочие и колхозницы тянулись к солнцу, только вместо солнца в центре мозаики зияла просто дыра в стене, аккуратная и круглая, и из нее тянуло сквозняком.

Название станции на путевой стене отсутствовало. Вместо букв висели пустые крепления, а под ними кто-то мелом написал: «А ВЫ УВЕРЕНЫ?».

Не советское искусство, а бездушная пародия на него. Словно делала нейросеть… либо нечто из иного измерения, которое долго изучало наш мир, но так и не научилось подражать ему в совершенстве. И отдельные детали выдавали руку… щупальце твари.

— Первая остановка, — сказал я. — Выходим.

Дверь выпустила нас и закрылась. Поезд ушел в тоннель так же беззвучно, как пришел, и стало слышно, как капает вода где-то за колоннами.

— Станции нет ни на одной схеме, — тихо сказала Лера, оглядываясь. — Но ее строили. Смотри на мрамор, на люстры. Кто-то вложил в нее годы работы.

— Самое интересно, что кто-то ее потерял. — Я вспомнил будку бабы Нюты. — Целую станцию.

— Прозвучало так, будто лежит она у кого-нибудь в коробке из-под обуви, — хмыкнула Лера.

— Не удивлюсь, если так и есть. Со всей этой чертовщиной порой уже непонятно, что реально, а что нет.

— Лучше и не скажешь…

Бездомного мы нашли по… кхм… запаху и теплу. В дальнем конце станции, за колоннами, обнаружился служебный отнорок с теплотрассой: толстые трубы в обмотке, от которых шел жар. На трубах было устроено гнездо из одеял, картона и старых пальто.

А весь пол вокруг покрывали формулы.

Углем, мелом, чем-то бурым. Интегралы, матрицы, длинные цепочки преобразований, расползающиеся по мрамору, как трещины. Некоторые уравнения я даже узнал, третий курс не прошел даром. Другие выглядели так, что узнавать их не хотелось.

Посреди этого математического ковра сидел человек. Старик в пяти слоях одежды, с бородой-веником и глазами, которые смотрели одновременно на нас и куда-то за нас. А иногда и друг на друга.

В руке он держал кусок угля и дописывал очередную строчку.

— Неверно, — бормотал он. — Граничные не сходятся… Опять не сходятся. Если взять предел по контуру, то деканат схлопнется внутрь себя…

— По-моему, отличный план, — вполголоса заметил я. — Целиком и полностью одобряю такие расчеты.

— Здравствуйте, — сказала Лера, делая шаг вперед. — Вы Бездомный?

Старик дернулся. Оглядел нас, повел в воздухе грязным пальцем, словно считывал штрих-код. Или начальные условия формулы.

— Бездомный… — Он усмехнулся в бороду. — Так меня тут кличут, да. А когда-то была фамилия. Кафедра была. Доцент был… — Уголь в его пальцах хрустнул. — Вы из Промтеха. Чую. От вас несет линолеумом, пересдачами и дешевым кофе.

— Кофе у меня по акции, попрошу без оскорблений, — парировал я. — А вот насчет Промтеха вы угадали. Баба Нюта сказала, вы знаете того, кто сидит под Литейным корпусом.

При слове «Литейный» старик вздрогнул всем телом, уронил уголь и попятился по трубам, вжимаясь в свои тряпки.

— Прочь! Идите прочь! — зашипел он, размахивая руками. — Передайте Профессору, что я не вернусь! Та… матрица… больше… не перемножится!

— Да никто нас не присылал, дед, успокойся, — Лера попыталась говорить мягко, но полезла в сумочку. — Мы просто за информацией. Заплатим.

Она вытащила тысячную купюру.

Бездомный, увидев деньги, взвизгнул, как от удара током, и забился в самый угол теплотрассы.

— Убери! Убери эту мерзость! — завопил он, зажмурившись. — Она врет! Бумага всегда врет, она сама себе цену придумывает! Инфляция реальности! На ней лица… лица смотрят и судят! Осуждают меня! Уберите мертвые портреты!

Мы с Лерой озадаченно переглянулись. Кажется, переговоры зашли в тупик.

— Лера, прячь, — скомандовал я, оттирая ее плечом.

— Что это за бездомный, который от денег шарахается? — недовольно пробубнила она, возвращая деньги в кошелек.

— Ты ему еще крипту предложи. И добавь, что за биткоином будущее. Ну, чтобы он окончательно в сингулярность выпал. Здесь нужен другой номинал.

В голове зажглась мысль. Я сунул руку в карман куртки. Там с прошлой недели болталась горсть мелочи, которой расплатился один из ночных клиентов. Советские копейки. Сканер подтвердил их реальность, Терминал принял, а я припрятал «на сдачу», доверяя внутреннему жабо-бухгалтеру.

Я выгреб их на ладонь и слегка потряс.