Дзинь! Звук меди и мельхиора звонко ударил по мраморным сводам.
Бездомный замер. Его крик оборвался на полуноте. Старик медленно открыл глаза и уставился на мою руку. Мутная пелена безумия в его взгляде вдруг начала рассеиваться, словно туман над Веретейским тупиком под лучами моего УФ-прожектора.
Он потянулся вперед и взял монеты. Бережно, двумя трясущимися ладонями, как птенца.
— Настоящие… — выдохнул он. Голос изменился. Из него ушла истерика, осталась только бездонная, смертельная усталость. — Стабильные. Семьдесят девятый год… СССР… Как же давно я не держал в руках… нормальный мир.
Он поднял на меня осмысленные, пронзительно-умные глаза. Глаза настоящего советского ученого, которые строили страну и искренне верили в светлое будущее.
— Оплата принята, молодой человек. Что вы хотели узнать?
— Что сидит под Литейным корпусом? — тут же спросила Лера. — Профессор. Что это за монстр? Как он пишет свои Правила?
Старик горько, сухо рассмеялся. Смех отразился от стен пустым эхом.
— Монстр? Аркадий монстр? Ох, детки… Если бы вы только знали, как банально всё начиналось. Никто не вызывал демонов, не крутил спиритические блюдечки. Мы, знаете ли, советские ученые! Я и Аркадий Анатольевич.
— То есть вы не сатанисты, а просто так сильно любили математику, что сломали стены вместе с реальностью? — уточнила Лера.
— Мы нашли топологический сдвиг в фундаменте Промтеха, — старик сжал монеты в кулаке, словно якорь, удерживающий его в рассудке. — Пространство там не подчинялось Эвклиду. Аркадий кричал: «Витя, это Нобелевка! Мы опишем это формулами и перевернем физику!» И мы спустились на нулевой уровень старой библиотеки, чтобы сделать замеры. А физика… перевернула нас.
Я нахмурился.
— Погодите. То есть ваши Правила… это не черная магия?
— Математика, молодой человек, и только она. Магии не существует, — Бездомный кивнул. — Держитесь по жизни рационального мышления, мой вам совет. То, что кажется вам чертовщиной, на самом деле можно легко разложить по формулам.
Я молчал. Услышать от Аномалии на нереальной станции метро, что магии и чертовщины не существует, это… это максимальный соцреализм, как он есть!
Даже после смерти ученый продолжал верить в логику и рациональное мышление.
— Аркадий понял, что метрика там нестабильна, — продолжал Бездомный. — Он взял мел и начал писать на стенах граничные условия. Уравнения, которые стабилизировали этот хаос. То, что вы называете Правилами — это костыли. Заплатки на порванном полотне реальности. Следственно-причинные связи, при помощи которых ею можно управлять.
— Подождите, — Лера подалась вперед, ее глаза сузились. — Если он просто ставит заплатки… почему он охотится на студентов? Почему забирает их здоровье и силы?
— Потому что он… до сих пор верит в нашу мечту, — прошептал старик, и в его голосе снова скользнул ужас. — Я отчаялся и сдался, а он… Аркаша верит в прорыв даже сейчас, после всего, что с нами случилось… Но этот клапан на трубе давно пора заварить наглухо!
— Клапан для чего? — жестко спросил я.
— Для ТОГО, что в самом фундаменте! — Бездомный ткнул грязным пальцем в пол. — Оно там, глубоко пустило Корни. Аркаша кормит ЕГО вашими страхами, бессонницей, вашими пересдачами и отчаянием, как углем топку, чтобы оно не проголодалось по-настоящему и не… — он оборвал себя, вхлипнул и дрожащим голосом продолжил. — Он думает, что контролирует процесс… Думает, что спасает нас, вписывая студентов в свои формулы… Но я подозреваю, что мел в его руке давно… пишет сам по себе…
Корни. Опять это слово. Записка Влада на кассовой ленте всплыла в моей памяти, и поясницу неприятно потянуло.
Старик вдруг замолчал. Он медленно раскрыл кулак и посмотрел на советские монеты. На самом верху лежали потускневшие пятнадцать копеек.
Его губы затряслись. Острый, трезвый ум ученого на глазах смывало цунами застарелой травмы.
— Пятнадцать копеек… — всхлипнул он. — Две порции компота… Мы взяли две порции вишневого компота в буфете перед тем, как спуститься в подвал… Аркадий еще шутил: «Вот получим Нобелевку, Витя, и купим себе отдельный краник с этим компотом»… Аркаша… Аркаша… ну почему ты не послушал…
Слезы покатились по грязным морщинам, оставляя светлые дорожки на скулах.
— Дед, эй, — я сделал шаг к нему. — Тихо, мы всё поняли.
— Я просил его бросить мел! — закричал Бездомный, раскачиваясь из стороны в сторону и прижимая копейки к груди. — Я кричал: «Оно живое, Аркадий, оно дышит!» А он… он обернулся… И у него вместо глаз была пустая доска… Стертая доска… И мел сыпался из пальцев… Я бросил его! Я просто убежал и закрыл за собой гермодверь!
Старик завыл. Жутко, тонко, как побитая собака. Он рухнул на колени, одной рукой прижимая к сердцу монеты, а другой судорожно схватил кусок угля и принялся с остервенением чиркать по мрамору.
— Надо пересчитать объем… Если изменить вектор страха… Прости меня, Аркаша, переменные не сходятся… Ничего не сходится!
Его глаза снова смотрели в разные стороны. Мда… Якорь у деда снова сорвало. Воспоминания оказались сильнее терапии.
Лера тронула меня за рукав.
— Всё, Кротов. Пойдем. Мы его потеряли.
Я кивнул. Мы тихо отошли от отнорка с теплотрассой, оставив Бездомного наедине с его формулами, компотом и чувством вины длиной в сорок лет.
Честно говоря, сейчас было не то настроение, чтобы обдумывать все… откровения бывшего учёного. Этим можно было заняться завтра поутру. А сейчас… сейчас хотелось загрузить мозг чем-то более практичным, чтобы немного успокоиться..
Пока мы шли назад к платформе, я мысленно открыл в голове новую графу учета. Старые вещи. Советская мелочь, билетики, значки, вообще все, что несет на себе прошлое. На Изнанке это твердая валюта, а в реале лежит по антресолям за копейки. Маржа тут выходила такая, что у меня приятно засосало под ложечкой.
Как знать, может, я смогу это как-то… использовать? Может, договориться с коллекционерами? Если получиться советскую мелочь выкупить по дешевке…
— Кротов, — сказала Лера, когда мы отошли к платформе ждать обратный поезд. — У тебя сейчас такое лицо…
— Какое?
— Как у бабы Нюты при виде «Беломора».
— Не понимаю, о чем ты. Я просто размышляю о нумизматике.
— Ты размышляешь, как скупить все советские копейки в радиусе трех районов?
Фига она догадливая.
— … И о нумизматике тоже.
Из тоннеля ударил свет. За нами шел поезд, и на этот раз я очень надеялся, что дверей откроется больше одной.
Поезд был тот же самый, зеленый, с круглыми фарами и вагонами из другой эпохи. На этот раз двери открылись все, и от такой щедрости мне даже стало не по себе.
Внутри пахло дерматином и почему-то яблоками. Мне даже показалось на мгновение, что я слышу гул голосов.
Мы сели на жесткий диван, и состав тронулся, унося нас прочь от станции с дырой вместо солнца.
— Обратный путь всегда легче, — сказала Лера, глядя в черное окно. — Изнанка любит тех, кто заплатил за знания честно.
— Приятно слышать. А то у меня на завтра инвентаризация, и если я не вернусь, Директор вычтет из зарплаты стоимость меня самого.
— Сколько ты стоишь по накладной, интересно?
— С учетом амортизации и износа жо… поясницы? Рублей восемьсот. Плюс НДС.
Она хмыкнула. За окном на огромной скорости мелькали кабели, ржавые скобы и иногда что-то такое… неправильное. На что лучше не смотреть дольше секунды.
И забыть как можно скорее, словно этого никогда и не видел.
Поезд затормозил плавно, без визга. Двери разъехались, выпуская нас на станцию.
Я шагнул на платформу и сразу понял: что-то не так. Вроде бы та же станция, с которой мы уезжали. Те же колонны, тот же гранит. Но лампы горели чуть желтее, чем надо, а на путевой стене название станции было написано… зеркально. Словно его отразили.
— Лера.
— Вижу, — она уже крутила головой, и обесцвеченные пряди качались в такт. — Это морок. Станция-отражение. Как в зеркале: похоже на настоящую, но левое и правое перепутаны.
