— Он разнорабочий, — послушно подтвердил я. — У него была трудовая. В олимпийке.

— Вот! — Толик победно задвигал бровями. — А упыри, между прочим, это которые кровь пьют. А я не пью. Ну, кровь не пью. Остальное по обстоятельствам.

Лера нас обоих проигнорировала. Она уже расстегнула сумку и вытащила оттуда черный блокнот в кожаном переплете. Тот самый, с серебряным замочком. Щелкнул замок, зашуршали страницы, исписанные мелким острым почерком с рисунками на полях.

— Если голова жива и бодра, то значит, его подняла не Изнанка сама по себе, — бормотала она, листая. — Стихийные твари нестабильны, они держатся на фоне. А он держится на структуре… Его кто-то сделал, Кротов. Проклял по конкретным Правилам. Кто-то очень сильный вложил в него Правило, и Правило работает даже без тела.

— Слыш, я вообще-то тут, — напомнил Толик. — Невежливо про человека в третьем лице, когда он в банке перед тобой.

Лера подняла глаза от блокнота и посмотрела на него в упор.

— Анатолий. Кто тебя убил?

— Никто! — искренне возмутился Толик. — Живой я! Вы че, сговорились оба? Я ж дышу! Вот, смотри! — Он старательно побулькал рассолом. — Дышу!

— Что с тобой случилось три года назад? — уточнил я.

— Траванулся паленой водкой, говорил же. В кому впал и словил осложнение на печень. Мне Витек диагноз ставил, он шарит.

Лера прикусила губу и глянула на меня. Я пожал плечами: мол, добро пожаловать в клуб, я об эту стену тоже бился. Память у Толика была как решето, причем решето с характером: неудобное оно не пропускало принципиально.

И тогда Лера сделала странное. Она закрыла блокнот, положила ладонь на заиндевевший кулон и наклонилась к банке так близко, что ее дыхание запотело на стекле. Голос у нее изменился. Стал ниже, ровнее, тяжелее, каждое слово падало, как монета на прилавок.

— Толик. Слушай меня. Заброшенная ветка метро. Три года назад. Не думай про то, что было потом. Вспомни сам момент. Какого цвета была водка в твоем стакане? И во что был одет человек, который тебе ее налил?

Вот это был правильный вопрос, я оценил. Не «кто тебя убил», об это память умолчит. А цвет водки и одежда, мелочи, которые проскакивают под блоком.

Толик открыл рот, чтобы выдать очередную байку про Витька. И не выдал.

Рассол в банке мелко задрожал. По мутной жидкости пошла рябь, укроп заметался, как в шторм. Лицо Толика исказилось: брови съехались, глаза заметались под веками, будто он смотрел кино, которое смотреть не хотел.

— Водка… — просипел он, и от обычного его гонора не осталось следа. — Она… слышь… она черная была. Тягучая. Как мазут. Я еще подумал, во бормотуха, а пацаны говорят, пей, халява… Горькая. Горелым отдавала. Как будто резину жгли…

— Кто налил? — тем же ровным, давящим тоном спросила Лера. — Одежда. Смотри на одежду.

Банка задребезжала. Котя вздыбил шерсть и зашипел из своего угла, глядя на банку в упор. У меня по спине поползли мурашки, а поясница заныла так знакомо, что я невольно выпрямился.

— Мужик… — захрипел Толик. — Мужик в пиджаке! Старый пиджак, коричневый, с заплатками на локтях! Такие… замшевые заплатки, как у препода из телика! Я на локти смотрел, потому что в глаза смотреть не мог! У него глаза… у него глаза пустые были! Как доска! Как доска школьная, когда с нее все стерли!

Лера не шевелилась. Только костяшки пальцев на кулоне побелели.

— Что он сказал?

— Он… — Толик задергался в рассоле, и голос у него сорвался на крик: — Он сказал: «Вы отчислены из жизни, Анатолий»! Вот так и сказал, официально, как в деканате! И мел! У него в руке мел был, белый, он его сжал, и мел крошился, сыпался, а он все сжимал и сжимал!..

Крик оборвался. Рассол колыхнулся последний раз и застыл. Толик обмяк, глаза у него закатились, и на несколько секунд в магазе стало очень тихо. Только холодильник гудел да Котя шипел из угла, прижав уши.

Я стоял и переваривал. Пиджак с заплатками. Пустые глаза, как вытертая доска. Мел. «Вы отчислены из жизни».

Всё как Толян ранее и рассказывал. Профессор. Бугор с Ботановской поляны, который пишет законы мелом и пускает нарушителей на фарш. Три года назад он лично, своими руками, налил работяге Толику стакан черной водки на заброшенной ветке метро.

В двух кварталах от моего ларька.

Параллельно я отметил кое-что еще, и это кое-что мне понравилось гораздо меньше. Лера ж ведь не просто задала вопрос. Альтушка продавила блок в чужой памяти голосом и кулоном, как отверткой замок вскрыла. Если у нее в блокноте записано Правило на такой вот гипноз, то с этой девушкой надо быть вдвойне осторожнее. Нет, втройне. Потому что сегодня она копалась в голове у Толика, а завтра, чисто теоретически, может спросить ровным низким голосом что-нибудь у меня.

Взять на заметку. Улыбаться и при необходимости махать.

— Если это он… — Лера отшатнулась от банки. Кулон у нее на груди тихонько потрескивал от холода. — Кротов, ты понимаешь? Университет просто… логово. Столовая у твари гораздо шире.

— И три года назад ее столовая включала наше метро, — мрачно закончил я. — Прекрасно. Обожаю, когда контрагент работает по всему району без франшизы.

В банке забулькало. Толик проморгался, повращал глазами и вернулся в родной режим с грацией телевизора, которому дали кулаком по крыше.

— Ух, ля-я-я! — выдохнул он. — Во торкнуло-то! Аж в ушах звенит! Вот я и говорю: паленая была водка! Паленей не бывает! Эта пенсия хренова меня отравить хотел! Отравить и обнести! У меня ж сотка в олимпийке лежала! Точно тебе говорю, брюнеточка, вот такие вот интеллигенты с виду, а по факту жулье! Никому верить нельзя!

Мы с Лерой переглянулись поверх банки.

Его мозг только что снова заботливо подмел осколки, застелил все клеенкой и списал встречу с древней тварью на бытовое отравление с попыткой кражи. Возможно, это была самая надежная защита психики, которую я видел в жизни. Никакая шкала Рассудка не нужна, если рассудка… ладно, не будем о грустном.

— Он всегда так? — тихо спросила Лера.

— Это его суперспособность. Я иногда завидую.

Лера убрала блокнот, щелкнув замочком, и посмотрела на меня уже без своей фирменной брони. Устало, прямо и по-деловому.

— Значит так, Кротов. Расклад изменился. Я думала, это локальная тварь, сидит в подвале, охотится по расписанию. А у нее территория и стаж. Такую в одиночку не выследить, я пробовала подступиться и чуть не… неважно. — Она дернула плечом. — Если мы хотим найти его в вузе и забрать его Правила, надо работать вместе. Иначе нечего и пытаться.

Предложение висело в воздухе, красивое и опасное, как все ее предложения. Я взял паузу и честно взвесил.

— Инфы мало, — сказал я наконец. — У нас есть пиджак, мел и одна жертва трехлетней давности, которая думает, что траванулась. С таким досье лезть в подвалы к твари, которая «отчисляет из жизни», я не готов. Это не охота, а какая-то доставка еды на дом. Только есть будут самого курьера.

— Предлагаешь сидеть и ждать?

— Предлагаю доразведку. — Я побарабанил пальцами по прилавку, выравнивая мысли, как пачки сигарет. — Смотри. Если он промышляет не только в вузе, а в промзоне и в метро, значит, тут, внизу, есть те, кто его видел. Свидетели, соседи… хз, недоеденные. Толик знает всю местную братву по кличкам. Колян с теплотрассы, Семеныч под путями, Людка эта Циркачка… Кто-то из них точно что-то видел. Или платит ему дань и знает график.

Лера медленно кивнула, и в ее глазах я увидел то, что понятно было без перевода.

— Опрос народа, значит, — сказала она. — Через голову в банке.

— Через консультанта, — поправил я. — У нас тут все официально.

— Э! — ожила банка. — Я все слышал! Опять меня без меня женили? Какой опрос, каких пацанов? Слышь, Денчик, за Коляна сразу говорю: он мелочь начнет стрелять, готовь рублей пятьдесят!

На следующий день, после занятий

До заброшенной ветки метро мы с Лерой шли пешком, через сквер Черные Пруды. Ноябрь честно отрабатывал программу: морось, тина, вороны с каркающей интонацией коллекторов.