Вторая лапа сгребла меня за грудки. Ткань худи затрещала, и мир поехал вверх: тварь поднялась на ноги и подняла меня следом, без малейшего усилия, как поднимают котенка за шкирку. Кроссовки заболтались в полуметре от бетона.

А потом упырь размахнулся…

Меня впечатало спиной в сетчатую дверь грузового подъемника. Сетка загремела, за ней распахнулась черная глотка шахты, из которой потянуло ледяной сыростью и тиной. Очень не хотелось думать, что там, внизу. Особенно сейчас, когда меня от этого «внизу» отделяла только ржавая сетка и настроение пьяного амбала.

Морда придвинулась вплотную. Судачьи глаза смотрели сквозь меня, зрачки плавали. В рядах зубов застряли осколки бутылочного стекла.

— Ты пойми, студент, — дыхнул он, и я чуть не потерял сознание от концентрации перегара, могильной земли и чего-то сладковато-тухлого. — Я ж не со зла. У меня, может, душа болит. Сто лет не гулял по-человечески. А тут защиту сняли, ворота нараспашку… грех не зайти.

— Это… — просипел я, болтаясь в его хватке, — это называется кража со взломом… статья сто пятьдесят восемь, часть третья…

— О, грамотный, — одобрительно рыгнул упырь. — Уважаю. Ладно, слушай сюда расклад.

Он встряхнул меня, чтобы я внимательнее слушал. Зубы клацнули.

— Я щас склад допью. Спокойно, культурно, без нервов. А потом тобой закушу. Ты худой, конечно, но под «Настоечку» сойдешь. Так что не мешай отдыхать, братуха. Посиди в уголке.

И он отшвырнул меня в сторону. Легко, небрежно, как фантик.

Я пролетел метра три, врезался в стену и сполз на бетон. Из легких вышибло весь воздух. Перед глазами плавали зеленые пятна, поясница взвыла всеми грузчицкими вахтами разом.

Упырь тем временем уже потерял ко мне интерес. Он с хрустом вскрыл сургуч на «Настойке», понюхал, зажмурился от предвкушения.

— Слеза-а-а, — умильно протянул он. — Чистая. Ух, хороша будет.

Где-то на прилавке, в зале, пищал терминал. Даже отсюда, сквозь звон в ушах, я слышал этот писк и почти видел, как тают цифры.

[89 000 ₽]… [87 500 ₽]…

Я лежал, хватал ртом воздух и… не мог даже толком пошевелиться.

Швабра сломана. Хлорка ему как одеколон. Ультрафиолет? Зарю я сюда точно не дотащу. Убежать и запереться в подсобке? Можно. Подсобка — абсолютная зона, там он меня не достанет.

Но тогда к утру от склада останутся пустые коробки и битое стекло. Недостача под сотню тысяч. Вся касса, весь мой месяц, все проценты. Терминал повесит это на меня, и я из продавца с накоплениями превращусь в должника. А что бывает с должниками, всем известно…

То есть выбор простой. Либо меня сожрут физически, либо финансово.

— Эй, братуха, — донеслось от коробок. Упырь припал к «Настойке» и оторвался с блаженным выдохом. — А закусить у вас чего есть? Только не соль, я тебя умоляю.

Я поднял голову. Взгляд уперся в засаленный пульт на стене прямо надо мной. Огромная красная кнопка «СТОП». Потертая зеленая «ПУСК». Динамик-гудок.

А за спиной у твари, за ржавой сеткой, чернела шахта. Глубокая. Голодная. Уходящая туда, куда правила запрещали даже смотреть.

Мысль была наглая, опасная и нарушала как минимум два пункта складской инструкции.

Но недостача, между прочим, нарушала все пункты моего финансового плана.

— Огурчики? — просипел я, медленно поднимаясь по стеночке. — Найдутся, дорогой гость. Для хорошего человека… ничего не жалко.

Огурчиков у меня, разумеется, не было. Но был план, точнее, некий намек на него.

— Ща поищу, — просипел я, привалившись к стене у пульта. — Ты пока… дегустируй.

— Во, другой базар! — Упырь одобрительно отсалютовал мне «Настойкой». — А то сразу шваброй, солью… Некультурно, братуха. Мы ж не звери.

Он отхлебнул, зажмурился и вдруг помрачнел. Его пробило на ту особую пьяную задушевность, которая наступает у любого тела после восьмой бутылки.

— Меня Толик зовут, кстати, — сообщил он. — Толик я. С промзоны.

— Денис, — по инерции представился я.

— Ты вот думаешь, Денчик, я по жизни такой? Не-е-ет, студент. Я раньше на металлоприемке пахал. Уважаемый человек был. Чермет, цветмет, всё по-честному.

— Угу, — сказал я, лихорадочно шаря взглядом по складу. Лом? Он им поковыряется в зубах. Огнетушитель? Смешно.

— А потом чё-то жизнь покатилась, — вздохнул Толик и захрустел осколком горлышка, как семечкой. — Траванулся паленкой, в коме валялся. Очнулся, а меня с приемки турнули, хата тю-тю, кенты не узнают. С тех пор так и… гуляю.

— Трагично, — согласился я. — Может, тебе к наркологу?

— Был я у нарколога, — отмахнулся Толик. — Убежал он. Через окно. Со второго этажа. Нервные они какие-то, доктора эти.

Представив себе прием у нарколога с тремя рядами зубов, я врача понял всем сердцем.

Толик тем временем допил «Настойку», умильно посмотрел на пустую бутылку и швырнул ее через плечо. Бутылка улетела в сторону подъемника, звякнула о бортик платформы и закатилась внутрь, на стальной настил.

Я только сейчас понял, что платформа по какой-то причине стояла на нашем этаже. Хотя я даже не слышал звона цепей и работы гидравлики. Сетчатая дверь была распахнута.

— Э, — расстроился Толик. — Там же на донышке оставалось.

Пошатываясь, он поднялся во весь свой шкафный рост и потопал к подъемнику. Бетонный пол подрагивал под каждым шагом.

— Слышь, студент, а чё у вас там, внизу? — Он ткнул пальцем в шахту. — Погребок? Уважаю. У моего бати тоже погреб был. Мы туда с пацанами…

Договорить про пацанов он не успел. Нагнувшись через низкий бортик за бутылкой, Толик потянулся, не достал, потянулся сильнее… и сто пятьдесят кило пьяного упыря плавно перевалились через бортик целиком.

Грохнуло так, что с потолка посыпалась пыль. Толик растянулся на платформе мордой вниз, среди пустой тары, и завозился, пытаясь встать. Движения у него были как у черепахи в киселе: восемь бутылок элитного давали о себе знать.

— Оп-па… — глухо пробубнил он в настил. — Качает чё-то. Землетрясение, что ль…

Я смотрел на это секунды полторы…

Мозг даже не успел оформить идею в план. Тело сработало само, на чистых курьерских рефлексах: прыжок, замах, и мой кулак впечатался в зеленую кнопку «ПУСК» так, что загудела вся коробка.

— Поехали, — выдохнул я.

Гидравлика взвыла, как раненый зверь. Цепи рванули, лязгнули, и платформа со скрежетом пошла вниз, в черную глотку.

— Э!.. — упырь вскинул башку. Мутные глаза расширились, в них проступило смутное понимание, что банкет свернул куда-то не туда. — Э, братуха, ты чё⁈ Стопэ, машина!

Он пополз к краю платформы, цепляясь лапами за бортик. Медленно. Слишком медленно. Пол склада уже поднимался ему до груди, до плеч…

Голова Толика еще торчала над уровнем пола, когда сверху, по направляющим, поехала стальная крыша платформы. Тяжелая, ржавая, с наваренным уголком по краю.

— Да стой ты, ур-род!.. — заорал Толик, и…

Я отвернулся.

ХРУСТЬ.

Звук был отвратительный. Как гильотина из тупых ножниц, помноженная на арбуз.

Тело Толика ушло вниз вместе с платформой, в темноту, под удаляющийся лязг цепей. А его голова с влажным стуком отскочила от края проема, прокатилась по бетону и замерла посреди склада, лицом ко мне.

Гидравлика стихла где-то в глубине. Наступила тишина. Только капал с коробок пролитый коньяк, отсчитывая секунды: кап… кап… кап…

Я сполз по стене на пол и обнял колени.

Дышалось рвано, со всхлипом. Посреди моего склада расползалась лужа черной, вонючей крови, а в ней лежала отрубленная голова бледного гопника с застывшим возмущением на роже.

Я убил его. Вот прямо сейчас, вот этой рукой, нажав кнопку грузового подъемника. Взял и распилил живое существо пополам, как… как просроченную колбасу на списание.

Ну то есть он собирался мной закусить, да. Сам в этом признался. Самооборона в чистом виде, любой суд оправдает. Если бывают суды по делам «студент против упыря». Но руки все равно тряслись, и в горле стоял ком размером с ту самую банку…