А студент, между прочим, месяц не ушами хлопал. Студент читал правила, делал закупки в реале и заводил полезные знакомства в гаражах. Дядька Сергей, если ты это чувствуешь, с меня пиво.

Достав телефон, я обнаружил, что «Телега» ожила. Иконка светилась синим как ни в чем не бывало. Сообщение «Шеф, верни ставни!» так и висело с одной галочкой, зато сам чат был доступен.

Читаешь, значит. Наблюдаешь через свои несуществующие камеры, зараза.

Я размял пальцы и напечатал:

«Шеф, докладываю по итогам вашего Штрафного режима. Периметр цел, касса цела, кот накормлен. Ущерб: ноль. Ваша воспитательная мера — фигня, при всем уважении. Я эту точку хоть каменным топором удержу, хоть при лучине. Так что Уровень 2 подождет. Не дождетесь».

Отправил. Одна галочка сменилась двумя почти мгновенно.

Прочитал. Схавал и молчит.

— Видал? — показал я экран Коте. — Проглотил. Это, Зам, называется «нечем крыть». Классика переговоров: кто первый заговорил, тот и проиграл.

Котя посмотрел на меня долгим янтарным взглядом. В переводе с кошачьего это могло означать «горжусь тобой, подчиненный». А могло и «ох, дурак ты, двуногий, ох, дурак».

Я предпочел первый вариант.

Откинувшись на спинку стула, я закинул руки за голову и позволил себе целую минуту чистого, незамутненного самодовольства. Аккумулятор гудел. Свечи горели. Твари скреблись снаружи, беспомощные, как коллекторы перед закрытой дверью.

Непобедим. Вот правильное слово. Денис Кротов, ветеран ночного ритейла, гроза теней, повелитель швабры.

За стеклом, далеко в тумане, там, куда не доставал фиолетовый свет, что-то большое неторопливо повернулось в сторону ларька. Я этого не увидел.

Я как раз наливал себе вторую чашку остывшего эспрессо.

В половине третьего я почти поверил, что ночь выдохлась.

Скрежет за витринами стих. Туман болтался на почтительном расстоянии от фиолетового света. Котя дремал у меня на коленях, аккумулятор гудел ровно, и я даже позволил себе прикрыть глаза на пару секунд.

Терминал я, кстати, тоже воскресил. Кинул времянку от аккумулятора, и старый ЭЛТ ожил, засветился привычным зеленым. Красные буквы про штрафной режим убрались в уголок экрана, и снова стало видно баланс, шкалы, весь родной интерфейс.

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: 69%]

[БАЛАНС ТОЧКИ: 100 150 ₽]

Красивая цифра. Я на нее смотрел, как пенсионер на сберкнижку.

И тут со стороны склада грохнуло стекло.

Звук был характерный, ни с чем не спутаешь. Не оконное, тонкое, а бутылочное. Толстое. Дорогое. Так бьется тара, в которой плещется что-то по цене моей недельной зарплаты.

Котя взлетел с моих колен. Терминал истошно запищал, и по зеленому экрану побежала строка:

[ВНИМАНИЕ: НЕДОСТАЧА ТОВАРА! ЗОНА: СКЛАД]

А потом баланс дрогнул и поехал вниз.

[99 950 ₽]

[98 200 ₽]

[96 400 ₽]

Я смотрел на тающие цифры, и внутри у меня что-то оборвалось. Не от страха. От чистой бухгалтерской боли.

— Какого?.. — выдохнул я. — Это же… это же мои проценты!

За стеной склада снова грохнуло. Следом донеслось бульканье. Долгое, смачное, жадное бульканье, а за ним — довольный утробный рык, какой издает человек, махнувший стакан на морозе.

Кто-то на моем складе пил мой товар. В особо крупных размерах.

[94 100 ₽]

Швабра сама прыгнула в руку. Точнее, я ее выдернул из ведра с такой скоростью, что раствор плеснул на кроссовки. Фонарик в зубы, засовы долой, дверь нараспашку!

— Склад закрыт на переучет! — заорал я, врываясь в темноту.

Луч фонарика заметался по коробкам и уперся в дальний угол. Там, под пробитой вентиляционной решеткой сидел…

Решетку не открыли и даже не выломали. Ее пробили. Стальную раму с прутьями в палец толщиной просто вмяли внутрь, как крышку от йогурта. На бетоне под дырой валялась осыпавшаяся штукатурка.

А посреди склада, привалившись спиной к спец-коробкам с надписью «АНОМАЛЬНЫЙ АССОРТИМЕНТ. ХРУПКОЕ», сидел мужик.

Здоровенный. Реально здоровенный, как шкаф-купе. Бледный настолько, что кожа отливала синевой утопленника. Одет в спортивный костюм «Abibas» из тех времен, когда я еще не родился: синий, с тремя полосками, растянутый на плечах до треска. Глаза навыкате, мутные, как у судака с рынка.

В лапище он держал бутылку коньяка из элитной поставки. На моих глазах он поднес ее к пасти и откусил горлышко. Да, прямо всё горлышко, вместе с пробкой и стеклом. Захрустел, как сухариком, и опрокинул бутылку в глотку.

Пасть у него, к слову, была набита зубами в три ряда, острыми, как канцелярские ножи.

Упырь. Но не наш дворовый Гриша, тихий и договороспособный. Это была какая-то люмпен-версия побольше и потупее. Гриша рядом с ним смотрелся бы как чихуахуа рядом с кавказской овчаркой.

Вокруг него валялись пустые бутылки. Я машинально пересчитал. Семь. Семь бутылок элитного и аномального. Мозг-калькулятор услужливо выдал сумму, и мне поплохело.

А потом тварь потянулась к отдельной коробке. К маленькой, обитой войлоком. И вытащила оттуда пузатую темную бутылку с сургучной печатью.

«Настойка на слезах». Пятнадцать тысяч за штуку. Штучный товар для VIP-сегмента, Директор за нее отдельно просил головой отвечать.

Что-то во мне щелкнуло. Финансовый предохранитель сгорел.

— ПОЛОЖЬ НА МЕСТО, ЖИВОТНОЕ!

Я перелетел склад в три прыжка и от всей своей студенческой души влепил шваброй ему по спине. С оттяжкой и проворотом! Хлорка зашипела на синей олимпийке, соль полыхнула искрами.

Тварь даже не покачнулась.

Она сидела и держала «Настойку» на весу, будто прислушиваясь к ощущениям. На спине олимпийки расползлась прожженная дыра, обнажив мертвенно-белую кожу. Кожа слегка дымилась.

И всё. Ни воя, ни судорог, ни бегства в туман.

Медленно, со скрипом шейных позвонков, упырь повернул ко мне башку.

— Слы-ышь, — пробасил он, и на меня накатила волна перегара такой плотности, что завяли волосы в носу. Пахло не водкой даже, а брагой, настоянной на кладбищенской ограде. — Братуха… ты чё солью сыплешь?

Он озадаченно поморгал судачьими глазами.

— Огурчик бы принёс. Под коньячок-то.

Вот тут до меня начало доходить, что вечер перестает быть томным.

Вся моя месячная наука строилась на простом факте: тени и мелочь боятся соли, хлорки и ультрафиолета, как черт ладана. Это работало безотказно, и я уверовал, что швабра — экскалибур.

А теперь передо мной сидело сто пятьдесят кило плотной, физической, до безобразия материальной туши, для которой мой боевой раствор был чем-то вроде горчичника. Жжется, конечно. Но огурчик важнее.

На этого борова нужен как минимум КамАЗ соли. Чтобы с головой засыпать и чтоб двигаться не мог.

— Так, — я отступил на шаг, выставив швабру. — Гражданин. Это частная территория. Товар подлежит оплате. С вас, по предварительным подсчетам, девяносто тысяч…

— Не ори, — поморщился упырь. — Голова гудит.

— У тебя голова гудит⁈ Ты мне всю кассу, считай, выпил!

— Во-о-от, — он назидательно поднял палец толщиной с мою руку. — Опять орешь.

И он снова поднес «Настойку» к пасти. Пятнадцать тысяч рублей. Пятнадцать. Тысяч.

Я ударил еще раз, целясь тряпкой прямо в морду. Пусть хоть глаза ему разъест, гаду.

Дальше все произошло очень быстро и очень унизительно.

Лапа перехватила черенок в воздухе. Просто взяла и остановила, как турникет в метро. Секунду упырь рассматривал швабру с пьяным любопытством, потом сжал пальцы.

ХРУСТЬ.

Мой боевой инструмент, мой верный экскалибур, переломился пополам, как спичка. Обломки стукнулись об пол.

— Хлипкая у тебя закусь, братуха, — сообщил упырь.