А мы с Рейвером вышли на улицу, на сторону фасада.
Морось почти выдохлась. Над Чернопрудово висела та особая предрассветная серость, когда фонари уже сдаются, а солнце еще не вышло на смену. Вывеска «ПРОДУКТЫ 24» подмигивала буквой «О» пустой улице.
— Хорошая ночка, — Рейвер потянулся с хрустом. — Продуктивная. А ты, стажер, вообще красавчик, я тебе скажу. Коктейль ей скормил, током прожарил, с собакой на дуэль вышел. Другой бы на первом пункте уже в подсобке под раскладушкой сидел и маму звал. Талант. Даже жалко, что ты уже под крылом Магазина ходишь.
— Почему жалко? — осторожно спросил я.
— Потому что Магазин, он… — Рейвер пошевелил четырехпалой рукой в воздухе, подбирая слово, — с собственным мнением, скажу так. А нам, людям, лучше держаться вместе. Нас на планете, если дела так и дальше пойдут, скоро будет меньшинство.
И вот тут у меня внутри щелкнуло. Вопрос, который я гонял в голове весь вечер, выехал наружу раньше, чем я успел его причесать:
— А вы разве человек?
Рейвер заржал. В голос, запрокинув голову, и смех у него был обычный, человеческий, без всякого эха.
— Ну ты дал стране хардбасса, — он сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на меня поверх стекол. Глаза у него всё ещё оставались разными: левый зеленый, правый голубой, и оба откровенно веселились. — Человек, конечно. Самый обыкновенный. Мамой и папой рожденный, в родильном доме номер восемь, если тебе для анкеты.
— Но… — я замялся. — Пальцы. У вас же четыре пальца. Я считал! Я по инструкции обязан считать!
— А, это, — он поднял правую руку в перчатке и растопырил ее перед моим носом: большой палец и три обычных. Рука выглядела так, будто природа с самого начала так и задумывала. — Врожденное. Олигодактилия, если по-научному. Один шанс на несколько десятков тысяч. Мать в детстве по врачам затаскала, а потом плюнула: работает рука, и ладно. Зато, заметь, перчатка изнашивается на двадцать процентов медленнее. Чистая экономия.
Я смотрел на эту руку и чувствовал, как у меня в голове с грохотом рушится стройная система учета. Четыре пальца были у меня в конспекте жирно обведены и помечены как «стопроцентный маркер нечисти».
— А голос? — не сдавался я. — У вас голос сдвоенный! Второй такой же, только отстает на четверть секунды! Это же классический признак…
— Признак, признак, — покивал Рейвер и расстегнул ворот плаща.
На шее, под воротником, у него был закреплен черный кругляш размером с монету, с крошечной сеточкой динамика и синим огоньком.
— Дублятор голоса, — гордо сообщил он. — Или как его там, ретранслятор с задержкой. Алиэкспресс, четыреста двадцать рублей с доставкой. Продается как «прикол для стримов и розыгрышей». Батарейки хватает на две ночи.
Я молчал. Слов не было. Была только пустота на месте конспекта.
— Ты пойми механику, — Рейвер щелкнул по кругляшу ногтем. — Всякая мелкая шваль слышит сдвоенный голос и думает: «О, свой, из глубоких». И не лезет. А серьезные твари слышат и думают: «Хм, не пойму, что за зверь, лучше не связываться». Четыреста двадцать рублей, стажер. Лучшая инвестиция в моей жизни, если не считать катаны.
— Но квас! — я вцепился в последний аргумент, как в поручень. — Вы же квас из Нижнего ящика пьете! Вы его при мне пили и причмокивали! Там же состав такой, что…
— А вот это уже не Алиэкспресс, — согласился Рейвер. — Это годы труда. Я свое тело приучал. По капле, по полкапли, с постепенным повышением дозы. Митридат так с ядами делал, царь понтийский, слыхал? Вот и я по его методичке. Теперь могу пить почти весь ассортимент твоего Нижнего ящика и закусывать леденцами оттуда же. Печень, правда, у меня теперь по анализам как у существа другого биологического вида, но врачи люди тактичные, лишнего не спрашивают.
— Зачем? — вырвалось у меня. — Ну вот зачем все это? Пальцы ладно, повезло. Но голос, квас, плащ этот… Зачем человеку маскироваться под аномалию?
Улыбка сползла с его лица. Не сразу, а медленно, как вода из ванны, и то, что осталось, было куда старше и жестче того балагура, который час назад позировал с пластмассовой катаной.
Голос он понизил почти до шепота:
— Потому что когда тебя принимают за своего… к НИМ куда проще подобраться. Вплотную. На длину лезвия.
Пауза повисла густая. Где-то на трамвайных путях скрипнуло железо.
Я молча переваривал. Вспоминал, как он вылез из Многозубки изнутри…
Я решил не додумывать эту мысль до конца, у меня и так на сегодня все лимиты превышены.
— Ну а что до всего остального, — Рейвер застегнул ворот и снова заговорил легко, будто и не было этого шепота, — я в свое тело вшил пару Правил. Как в катану. Без них против этих тварей выходить… ну все равно что с голыми руками на инвентаризацию. Дорастешь и ты когда-нибудь, никуда не денешься. Мне вот даже любопытно, какие Правила ты себе выберешь. У тебя склад ума интересный, бухгалтерский, — он подмигнул мне. — Может, что-нибудь про недостачу вошьешь?
— Нет, — сказал я быстро и твердо. — Нет-нет-нет. Я не собираюсь ничего… вшивать в себя. Что бы то ни было. В меня уже Магазин корни пустить пытается, очередь из желающих, знаете ли. Я планирую доработать до диплома целиком… Так сказать в маминой и папиной заводской комплектации.
— Все так говорят, — усмехнулся Рейвер и полез под плащ.
Наружу он извлек не катану, слава богу, а карточку. Черную, плотную, матовую, без единой картинки. Только тисненые серебром строчки: название, адрес где-то в глубине района и телефон.
— Держи.
— Что это?
— Ночной клуб, — сказал он со своей фирменной улыбкой, у которой было двойное дно, как и у его голоса. — Лучший в Чернопрудово.
Я повертел карточку. «ПОЛНОЧЬ». Адрес я примерно представлял: тупиковая ветка за старым ДК, у старой градирни, там, где даже днем ходить неохота.
— Впервые слышу про клубы в Чернопрудово. У нас тут из ночной жизни только я и упыри.
— Правильно, что не слышал. Доступ только для своих. Элитная темка, сечешь? С улицы туда не зайдешь, по интернету не найдешь, кого попало на порог не пускают, — Рейвер поправил очки. — Приходи в выходные, вечером. И подружку свою бери. Альтушку-Приколюшку. Лера которая.
Я напрягся. Про Леру я ему не рассказывал. Вообще никому не рассказывал.
— Зачем?
— Затем, — он глянул на меня поверх стекол, и разноцветные глаза больше не смеялись, — что я в курсе, под кого вы с ней копаете. Профессор, да? Так вот, у меня для твоей подружки есть кое-какая информация. Такая, от которой она спать не сможет, пока не проверит. Но это разговор тет-а-тет, за столиком, без лишних ушей. Сечешь?
Я секунд пять смотрел на него. Потом молча кивнул и убрал карточку во внутренний карман жилетки, поближе к ручке-мультитулу.
— Вот и славно, — Рейвер достал из кармана трофейную связку ключей и выудил из нее брелок, черный, увесистый, с эмблемой, которую я видел только на картинках. Нажал кнопку.
Где-то в ответ пиликнуло и мигнуло фарами.
Мы пошли на звук. Машина нашлась за углом, у сквера: низкая, вишневая, зализанная, она стояла среди луж и панелек. Выглядела в наших широтах она так же уместно, как бриллиант в банке с килькой.
Стоила эта красота, по самым скромным прикидкам, как весь мой Магаз вместе с товаром, генератором и Толиком.
— Ммм, — Рейвер обошел ее кругом, любовно провел ладонью по крылу. — Двести лет жрать людей, чтобы ездить на такой ласточке. Умела же жить, чертовка.
Он раскрыл крокодиловый кошелек, отслюнявил бумажки и протянул мне.
— Держи. Двести штук. Твоя доля за ассистирование, аренду заднего двора и моральный ущерб. А ласточку я забираю себе, не обессудь.
Двести тысяч легли в руку приятной тяжестью. Спорить за машину я не собирался от слова совсем. Кататься по Москве на тачке съеденной упырихи, оформленной непонятно на кого… это уже не аномальный кэшбэк, а вполне себе уголовная статья. «Неправомерное завладение» называется.
Мне и без того хватало: если формально, на мне этой ночью повисло сокрытие и уничтожение тела. Пусть тело и было полым внутри. Следователю такие нюансы объяснять не хочется.
