— НЕТ! — взвыла голова из пакета. — НЕТ, НЕТ, НЕТ! БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ! ОБА! ЧТОБ ВАМ КАССА НЕ СОШЛАСЬ! ЧТОБ ТЕБЕ, ЗЕЛЕНЫЙ, ПЛАЩ МОЛЬ СОЖРАЛА! ЧТОБ ТЕБЕ, ПРОДАВЕЦ, РЕВИЗИЯ КАЖДЫЙ ДЕНЬ!
— Вот это уже серьезные проклятия пошли, — уважительно отметил Рейвер. — За ревизию можно и обидеться.
Первый сюрприз выскочил минут через пять.
Из огня, из самой середины, стрельнуло что-то черное и мелкое. Крыса. Здоровенная, лоснящаяся, с глазами, которые горели двумя угольками, она вылетела из пламени, даже не дымясь, и рванула к щели между баками.
Среагировать я не успел. Зато успел Снежок.
Черная туша, которая всю ночь изображала памятник, снялась с места одним рывком, почти без разбега. Пасть клацнула, крыса забилась, пес мотнул башкой, коротко и сухо, и хруст поставил в короткой крысиной биографии точку.
А дальше Снежок развернулся, подошел к Рейверу и аккуратно, как официант, положил тушку у его ног.
— Красавец, — Рейвер потрепал его по загривку. — Высший класс. Как по учебнику.
Крыса отправилась обратно в костер. Пламя над ней на секунду встало столбом и удовлетворенно опало.
— Это что было? — спросил я. — Это она… из нее?
— Ага. Остаточки разбегаются, — Рейвер пошевелил костер шваброй. — Тварь такого возраста цельной не бывает. В ней за двести лет всякого накопилось, как в старом диване. Огонь их выкуривает, они и ломятся во все стороны. Потому и соль, потому и мы тут стоим, а не чай пьем. Упустишь такую крысу, и через год в твоем районе заведется новая Аллочка. Маленькая, голодная и очень обиженная лично на тебя.
Со змеей вышло еще красивее.
Она вытекла из-под горящего края баннера беззвучно, черная, глянцевая, как кабель, и заскользила к водостоку. И тут наперерез ей вышел мой зам по безопасности.
Котя настиг ее в два прыжка. Змея развернулась и атаковала, быстро, как пружина, но рыжий оказался быстрее: качнулся вбок, пропуская бросок мимо, и обрушил на змеиную башку серию ударов лапой. Раз, два, три, с оттяжкой, как боксер по груше. А потом сгреб ее зубами за шею, сжал челюсти, и по гибкому телу прошла последняя судорога.
Добычу он принес Рейверу. Положил у ног, сел рядом и посмотрел на нас снизу вверх с таким выражением, что перевод не требовался: «Учитесь, двуногие. Вот так работают профессионалы. Без соплей, без катан, голыми лапами».
— Ну ты монстр, — Рейвер присел и почесал его за ухом. — Уважаю. Премию ему выпиши, стажер. Сосисками.
— Уже мысленно выписал. Две.
Змея улетела в огонь. Котя проводил ее взглядом и принялся вылизывать лапу с видом мастера, закрывшего наряд.
И вот тут я задумался. Оба зверя работали слишком чисто. Ни суеты, ни любопытства, ни попытки поиграть с добычей, что для кота вообще неслыханно. Перехватили, убили, принесли, сдали под отчет. Каждый знал свой сектор и свой маневр, будто они этот ритуал репетировали годами где-то без меня.
— Не парься, — Рейвер даже не обернулся, продолжая ворошить костер. — Ты сейчас думаешь, что они это уже делали, да? А они, может, в первый раз в жизни.
— В первый раз ТАК не делают. Я в первый раз вон, швабру ронял.
— А им и не надо учиться, — он смотрел в огонь, и отсветы ходили по его лицу. — У кошек и собак это в крови. С самых древних времен, когда костры были у каждой пещеры, а из темноты каждую ночь кто-нибудь лез. Кто, думаешь, тогда стоял на периметре? — он улыбнулся. — Они же наши друзья, чел. Старейший договор на свете. Мы им еду и место у огня, они нам… вот это вот все.
Снежок, будто услышав, шумно вздохнул и переступил лапами. Котя даже ухом не повел.
Дальше пошло по нарастающей.
Сначала дым сгустился над костром в подобие лица. Женского, с высокими скулами, оно вытянуло к нам губы и зашептало, тихо и вкрадчиво, на языке, которого я не знал, но от которого немедленно захотелось подойти поближе и послушать.
— Не слушать! — рявкнул Рейвер и швырнул в лицо горсть соды. Дым чихнул, скомкался и расползся. — Стажер, если что-то из костра с тобой заговорит, ответ один: соль в морду. Светские беседы с горящей аномалией в прейскурант не входят.
Потом пламя позвало меня по имени. Голосом мамы, вот что мерзко. «Дениска», позвало оно, ласково так, из самой сердцевины, «Дениска, подойди». Ноги дернулись сами. Рейвер молча выставил катану мне поперек груди, а другой рукой сыпанул в костер соль. Огонь взвизгнул, натурально, как ошпаренный, и заткнулся.
— В этот огонь подолгу не смотри, — буднично посоветовал Рейвер. — И на голоса не ходи. Правило простое: все, что зовет тебя из огня по имени, хочет тебе не «Дениска», а «на ужин».
— А оно… оно откуда голос знает?
— Не всё ли равно откуда? Ты, главное, соль гуще кида.
Под конец из углей полезла рука. Нет, не рука даже, а слепок из пепла и жара, пятерня, которая уперлась в асфальт и поволокла себя к соляной полосе, оставляя тлеющий след. Доползла до соли, ткнулась, зашипела.
Тут уже сработал я. Три удара шваброй, с оттяжкой, и пепельная пятерня рассыпалась. Обломки я смел в костер той же шваброй.
— Растешь, — одобрил Рейвер.
— НЕНАВИЖУ! — надрывалась голова. — ЭТО МОЕ ТЕЛО! Я ЕГО ДВЕСТИ ЛЕТ РАСТИЛА! ТЫ ЗНАЕШЬ, СКОЛЬКО В НЕГО ВЛОЖЕНО⁈ ОДНИХ ТОЛЬКО ГИМНАЗИСТОВ…
А потом крик сломался.
Тело в костре к тому времени осело, потеряло очертания, и пламя пошло на убыль. И голова в пакете завыла. Уже не злобно, а горько, в голос, как воют по покойнику, длинно и страшно.
Даже Толик, который весь вечер комментировал происходящее в режиме спортивного диктора, притих и только косился на пакет.
А под самый конец, когда от туши остался темный спекшийся ком и редкие зеленые язычки, вой стих. Из дырки в пакете доносилось только тихое, совсем человеческое всхлипывание.
Двести лет она жрала людей, и жалеть ее было глупо. Я и не жалел. Но стоять рядом с плачущим пакетом оказалось паскудно до дрожи, и я не выдержал, отвернулся.
Догорело к половине шестого. Рейвер обошел кострище по кругу, поворошил, убедился, что ничего больше не шевелится, и поднял пакет с ящика.
Голова не ругалась. Глаза в дырке блестели мокро, и голос прозвучал тихо, почти шепотом:
— Что… что со мной теперь будет?
— Жить будешь, — ухмыльнулся Рейвер. И, выдержав паузу, добавил: — И больше ничего. Согласись, для тебя это новый опыт.
Пакет промолчал.
— Так, стажер, финальный инструктаж, — он повернулся ко мне. — Костер не трогай до рассвета, пусть остынет сам. Как рассветет, золу засыпь солью, перемешай шваброй и собери в металлическое ведро. Не в пластиковое, запомни, в металлическое. Ведро зальешь водой с хлоркой и сольешь все в канализацию. В проточную воду, это важно. Не в лужу, не под тополь, не «да ладно, и так сойдет».
— А если под тополь?
— А под тополем через год вырастет что-нибудь прикольное, что осенью не облетает. Дальше: пятно на асфальте оттереть белизной. Швабру после всего этого сжечь или выкинуть подальше от точки, она свое отслужила. Соляной круг не заметай до конца смены. И последнее, — он поднял палец. — Если в ближайшие три ночи услышишь, что на заднем дворе кто-то тихо скребется… не выходи посмотреть. Просто досыпь соли под дверь и пробей себе энергетик за счет заведения.
— У нас за счет заведения не бывает.
— Ну, значит, за свой. Капитализм, — Рейвер закинул пакет на плечо, как Дед Мороз мешок. — Все, я на выход. Голову… может быть даже занесу тебе на неделе, поболтать. Она, когда проревется, знаешь какая разговорчивая.
— Сдайте меня в музей, — глухо попросил пакет. — Там хотя бы публика интеллигентная…
— Жирно тебе в музей, сосочка, — Рейвер рассмеялся.
— Слыш, Денчик, — Толик проводил пакет тоскливым взглядом. — А телефончик у нее спросить, я стесняюсь?
Толика я занес обратно в зал и водрузил на прилавок, невзирая на вопли, что «самое интересное только начинается» и «дайте с женщиной попрощаться по-пацански». Снежок прошествовал к кофемашине и рухнул там всей массой, Котя запрыгнул на свою коробку и принялся смывать с себя запах змеи и костра.
