Как и я.

Ядвига Казимировна поправила авоську на локте, открыла дверь подъезда.

— Идите уже, Николай Петрович. Зоя заждалась. Меня не будет час.

Час.

Она сказала это совершенно нейтральным голосом, не оборачиваясь, и я секунды две стоял и переваривал.

А потом, уже снаружи донеслось:

— И ребёнка ей только не заделайте.

Дверь парадной хлопнула.

* * *

Когда я поднялся обратно, на площадке третьего этажа, у окна, курил старик.

Маленький, сухой, в подтяжках поверх нижней рубахи и в галошах на босу ногу. Папироса у него была самокрутная, и дым он выпускал в форточку — аккуратно, как человек, которому за это дома выговаривают.

— Здравствуйте, — сказал я, попровляя гимностерку.

— Здравствуйте, здравствуйте. — Он оглядел меня, задержавшись на петлицах. — Ты Зойкин ухажёр, что ли?

— Выходит, что так.

— Ага. — Старик пыхнул и покивал сам себе. — Слыхал. Мне Пёся уже всё доложила, она у нас быстрее телеграфа, никакой радиоточки в доме не нужно. И про торт, и про пианино. Ты, говорят, играл?

— Играл.

— Слышно было. — Он посмотрел на меня с некоторым уважением. — Кучеряво так. У нас Митька со второго на баяне умеет «Кирпичики», и всё.

— Тим. Что за «Кирпичики»?

— Уточнение по контексту разговора. Короткая справка, бесплатно.

Ага. Значит, если вопрос мелкий и касается того, что происходит прямо сейчас, — не берёт. Полезно знать.

Справка. «Кирпичики», городская песня.

Мелодия заимствована из вальса «Две собачки» С. Бейлезона, известного с дореволюционных лет. Текст сложился в середине двадцатых годов, авторство приписывается П. Герману.

Содержание: девушка с кирпичного завода и её возлюбленный; война, остановка производства, разруха; после революции завод восстановлен, герои становятся его хозяевами.

Распространение: чрезвычайно широкое. Исполняется в быту, на гармони и баяне, издана на пластинках, звучит в пивных и на танцевальных площадках. Породила множество переделок и пародий, в том числе блатных.

Официальное отношение: неодобрительное. Критикуется как образец мещанского вкуса и «нэпмановской пошлости», однако запрету не подвергается ввиду массовой популярности.

Старик помолчал, стряхнул пепел за окно.

— Ты, парень, вот что. Ты подумай, прежде чем…

— Прежде чем что?

— Сам знаешь. Девка хорошая, порядочная, я её с горшка помню. Только она чэсэировка, и мать её чэсэировка, и ты с ними намучаешься так, что ой. Тебе ж по службе анкета — это первое дело.

Я присмотрелся к плашке соседа.

Кац Наум Львович, наборщик типографии (на пенсии). Уровень 6. Отношение: доброжелательное.

— Уж как-нибудь сам разберусь, — сказал я.

— Ну разбирайся. — Кац не обиделся. — Дело твоё, я так, по-соседски. Мне-то что.

Затянулся ещё раз.

— А с Ядвигой ты поосторожнее. Ядвига у нас баба с яйками, я тебе прямо скажу. Утром построение, вечером отбой, шаг влево — расстрел на месте. Она весь двор в кулаке держит, и меня в том числе. Мне вон курить в комнате не велит — говорит, береги лёгкие, Наум.

— Так вы её слушаетесь?

— А как её не послушаешься? — искренне удивился старик. — Она ж права, глаз-алмаз.

Я засмеялся и пошёл к двери. В коридоре бубнило радио, бегала пацанва. Совсем мелкие, годика три или четыре. Я вошел в комнату, накинул крючок на дверь.

Зоя стояла у стола и зачем-то переставляла солонку с места на место.

Она обернулась.

— Ну что? — спросила она, и голос у неё дрогнул. — Что она тебе…

Зоя посмотрела на крючок. Потом на меня. Солонка осталась стоять посреди стола, забытая.

— Коля.

— Час, — сказал я. — Твоя мама сказала у нас есть час.

— Прям вот так?!?

Я подошёл.

Зоя стояла, запрокинув лицо, и на белой её шее под подбородком было видно, как колотится жилка. Пахло от неё духами, похоже Красной Москвой…

— Она… — начала Зоя и не договорила.

Я и не дал ей договорить.

Поцеловал не в губы — в шею, под самое ухо, туда, где билась эта жилка, и Зоя коротко ахнула, вцепилась мне в плечи и обмякла, будто у неё разом отключили колени.

— Коля…

Я уже расстегивал ее платье.

Пуговки шли по спине, мелкие, обтянутые тканью, и я возился с ними непозволительно долго, а Зоя дышала мне в ключицу и не помогала совершенно — только держалась и вздрагивала, когда я задевал губами шею, ушко…

Наконец платье поехало вниз.

Под ним обнаружилась комбинация — простая, светлая, с узкими бретельками и с кружевом по вырезу, явно перешитая из чего-то. Она была ей чуть велика в плечах и коротковата, и от этого белая кожа над кружевом казалась ещё белее.

— Это мамино, — сказала Зоя зачем-то, шёпотом, и покраснела вся, от лба до груди, прикрыв грудь руками. — Досталось… я перешивала.

— Красивая!

— Дурак.

Она сама потянулась ко мне, и больше мы не разговаривали.

За стеной у соседей бубнило радио, во дворе кто-то звал детей домой, а под нашими содрогающимися телами, стучала и дребезжала кровать.

Глава 29

Обратно в часть меня вёз Колыванов.

Я даже усмехнулся, залезая в кабину. Похоже, игра решила чередовать: то — молчун Никола c двумя фразами за сто десять вёрст, обратно — Петро, который всю дорогу не замолкает ни на минуту. Значит, в следующий раз опять молчун.

— Ну шо, товарищ командир! — Колыванов крутанул баранку, выруливая со двора. — Отдохнули?

— Отдохнул душевно, с девушкой погулял, погода не подвела.

Водитель пошел трепаться о том, о сем.

Первые двадцать вёрст ушли на полковые новости, и я слушал вполуха, глядя на бегущую мимо степь. Она за эти три дня зазеленела всерьёз: озимые пошли, по обочинам полезла трава, и воздух стал другим — тёплым, тяжёлым, пахнущим землёй.

А потом Колыванов сказал такое, от чего я очнулся:

— А Цыганков-то ваш совсем перековалси.

— В каком смысле?

— В прямом. — Петро довольно хмыкнул. — После того, як вы його з камнями по двору погоняли, вин зробився прямо показательный красноармеец. Ни в самоволку, ни в карты, ни шо.

— Надо же, какой я Макаренко…

— Кдо ето?

— Не важно.

— Так це ще не всё! — Колыванов даже баранку отпустил на секунду, чтобы развести руками. — Вин же в клубе танцует!

— Кто танцует?

— Цыганков! Вы шо, не знаете? Так до Первого мая ж концерт готовят. Вашему взводу дали «Яблочко».

Вот тут я вспомнил.

Действительно, Фомин мне про это говорил ещё до Одессы, а я пропустил мимо ушей: полковой концерт самодеятельности к празднику, каждому подразделению номер, взводу досталось «Яблочко». Я тогда ещё усомнился — какое, к чёрту, «Яблочко», мы же не моряки, мы сапёры. Танец-то флотский.

Оказалось, никого это не смутило.

— И как? — спросил я.

— Та отлично! — Колыванов сиял так, будто танцевал сам. — Вин же цыган, кровь же играет! Вин так пошёл вприсядку, шо у комиссара очи на лоб полезли. Шведко сказав: беру! И ще подтанцовку йому дали, з першой роты хлопцев. Цыганков обещав их за неделю натаскать.

— За неделю?

— За дви, як не выйдет. Вин теперь ходит по казарме и всем показывает, як ногу ставить. Хлопцы стонут.

Я представил себе Цыганкова, обучающего пехоту танцевать, и мне стало смешно.

Дальше Колыванов перешёл на противогазные коробки, и я снова отключился.

Потому что вспомнил Зою.

Мы тогда лежали под лоскутным одеялом, оставалось минут двадцать до возвращения Ядвиги Каземировны, и подруга тарахтела мне в плечо про то же самое — про Первое мая. У них на фабрике тоже готовились: колонна, грузовик с фанерным самолётом, который уже опробовали на день Парижской коммуны, транспаранты, костюмы для физкультурниц, и всё это шьётся в пошивочном цеху, и он завален работой по горло.

Вот на слове «пошивочный цех» у меня в голове и щёлкнуло.