Ещё пауза.

— Ладно, служи, боец. С праздником тебя наступающим.

— Служу трудовому народу!

Шаги прочь.

Я досчитал до трёхсот. Потом вылез, притворил плотно створку и пошёл к казармам той самой дорогой, которую назвал часовой. Перед этим посмотрел индикатор риска. Нет, он не поднялся. Так и висел троечкой.

С Шалвой я не встретился.

Небо на востоке уже отходило от черноты к грязно-серому, когда я, не раздеваясь, лёг поверх одеяла. Сон свалился мгновенно, как выключили.

А разбудил меня марш.

Полковой репродуктор на плацу с шести утра гремел песнями на весь городок — бравурно, торжественно. Двадцать третье февраля. Зарядки сегодня не было — праздник, послабление. И завтрак был не завтрак, а событие: белый хлеб, масло сливочное куском, каша манная, чай сладкий до неприличия, аж с двумя кусками сахара и по всей столовой стоял довольный гул, какой бывает у людей, которых накормили лучше обычного.

Я подсел к своим артистам.

— Ну как, выспались? Готовы работать?

Цыган изобразил лицом такую сосредоточенность, что стало ясно: помнит всё и уже репетирует в голове.

— Сверху, снизу, тычком, — забубнил Ткач, загибая пальцы-сардельки. — Потом винтовка. Укол длинный, я по линии иду, вы уходите, я лечу…

— Летишь как?

— Головой к трибуне, ногами от трибуны, — отчеканил он. Гордо так. Человек постиг режиссуру.

— Правильно. Чтобы начальство все видело. Цыганков?

— Ни шагу от плана, товарищ командир! — Цыган прижал руку к сердцу. — Отсебятины ноль!

— Смотри мне.

— Да что вы всё на меня, — обиделся он вполне искренне. — Я ж понимаю.

За окнами столовой протяжно взвыл клаксон. Потом второй. Я вытянул шею: по дороге от ворот, поднимая пыль, шли три легковые машины и полуторка следом, и на переднем крыле головной трепыхался красный флажок.

«Дивизия» приехала.

* * *

Машины встали у штаба. Полк уже строился на плацу — роты выравнивались, старшины бегали вдоль шеренг, поправляя, одёргивая. Мой взвод был еще на суточном дежурстве, поэтому я двинулся в сторону начальства. Вопреки армейской пословице, которая предписывала быть поближе к кухне и вообще не отсвечивать.

Из головной машины вылез комдив.

Григоренко Афанасий Ильич. Уровень 28. Роль: командование стрелковой дивизией. Отношение: не определено.

Невысокий, плотный, с седым ёжиком под фуражкой — он двигался неторопливо, а свита текла за ним, как хвост за кометой: начальник политотдела дивизии, какие-то еще военные. И Гуляев!

Его я узнал сразу, козырнул издалека, привлекая внимание. Он покивал, приложил палец к губам, кивнул на комдива. Тому докладывался Олейник. Тоже с небольшой свитой. Особист, начштаба, командир 1-й роты.

Тем временем, из полуторки выгружался оркестр. Настоящий, дивизионный, при трубах и большом барабане, — музыканты строились у трибуны, дули в мундштуки, разогревая медь.

Олейников повел комдива показывать полк, Гуляев ловко отделился от свиты и оказался возле меня.

— Ковалёв.

— Здравия желаю, товарищ начальник разведотдела.

— Как ты тут? — Гуляев осмотрел меня с ног до головы — Выглядишь плохо, круги под глазами. Олейников заездил?

— Никак нет, тренировались перед вашим приездом много. Взвод принял.

— Это я и без тебя знаю, мне комполка уже доложил. — Уголок рта у него дёрнулся. — Я про другое спрашиваю. Как ты тут?

Я понял, про что он. Про особиста, про полк, про то, как встретили пришлого краскома с бумагой из Разведупра и без единого дня командирского стажа.

— Прощупывают, — сказал я так же, глядя прямо. — Особый отдел проявил внимание. По-доброму, за столом.

— Шалва? — Гуляев чуть заметно кивнул. — Он всех прощупывает, работа такая. Ты ему не перечь и не заискивай, он и то и другое чует. — Пауза. — Станцию освоил?

— Так точно, провел занятия.

— Шифры пришли?

— Пакет у начальника узла, опечатан.

— Добро. — Гуляев еще раз скользнул по мне взглядом, коротким, оценивающим. — Худой ты какой-то стал, Ковалёв. Не спишь?

Внутри у меня что-то ёкнуло. Вот же прицепился, как клещ. Хуже Шалвы.

— Хозяйство принимал, товарищ Гуляев, потом суточное дежурство взвода.

Надо его переключить на что-нибудь.

— Матвей Кузьмич… Я когда дела принимал, обнаружил в сейфе секретную переписку с… бывшим начальником разведотдела.

Гуляев явно напрягся.

— И?

— Хотел бы сдать в дивизию по описи. А там уже решайте сами.

— Ладно, зайду к тебе во взвод, тогда и передашь.

— Спасибо!

И отплыл к свите так же незаметно, как появился.

Дальше пошло все по накатанной. Комдив поднялся на трибуну — свежие сосновые доски скрипнули, — за ним политотделец, Олейников, Плахов, комиссар Шведко, весь предпраздничный иконостас. Гогоберидзе на трибуну не полез, встал внизу, сбоку, откуда одинаково хорошо видно и строй, и тех, кто на трибуне.

Речи были такие, какими им положено быть. Семнадцать лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Молодая Советская республика. Империалистическое окружение, обострение классовой борьбы, происки троцкистско-зиновьевских выродков. Бдительность, неустанная учеба, дело Ленина/Сталина. Политотделец говорил долго и с подъёмом, комдив — коротко, без бумажки, отмахивая фразы рукой и его слушали внимательнее: чувствовалось, что человек говорит своими словами.

Потом дирижёр взмахнул рукой, и оркестр грянул «Интернационал».

Вот тут меня и накрыло — второй раз в жизни.

Строй запел. Тысяча глоток полка, вразнобой начали и на втором такте сошлись, и над плацем поднялось то самое, тяжёлое, гудящее, от чего мурашки идут по хребту, хочешь ты этого или нет.

Объект высокой идеологической значимости: воинский ритуал. Получен эффект «Общее дыхание» (24 часа). Отношение личного состава повышено. Убедительность в разговорах с представителями власти повышена. Внимание: эффект вторичен и слабее полученного ранее у объектов высшей значимости; постоянных прибавок не даёт.

Слабее Мавзолея. Ну да, кто бы спорил. Там был мёртвый бог под стеклом, здесь — живые люди в строю.

…Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим —

Кто был ничем, тот станет всем!

Глава 9

Закончилось все парадным прохождением.

Роты пошли по плацу, оркестр рвал медь, комдив на трибуне держал руку у козырька. Промаршировали неплохо — Олейников гонял роты всю неделю до моего прибытия в часть. И не зря.

Наконец объявили нас.

— Показательное выступление по самозащите без оружия! Командир сапёрно-маскировочного взвода Ковалёв!

Мы вышли на середину плаца втроём. Начали с обычного нападения. Удары, захваты. Я отбивался бросками, подсечками. Потом Ткач и Цыган достали ножи. Пошли блоки, заломы… И новые броски. Краем глаза я видел, что лица присутствующих на трибуне вытянулись, на нас смотрели во все глаза. Потом винтовки. Ткач пошёл в укол длинным, честно, страшно, с оскаленной мордой — уход, отбив, подшаг, разворот, — и трёхлинейка осталась у меня в руках, а замкомотделения полетел через плац.

А вот Цыганков в финале сплоховал. То есть отработал он безупречно — вылетел из захвата, пошёл кувырком, всё как учили, — но при приземлении, приложившись копчиком о брусчатку, выдал вслух такое, что на плацу его слышали все.

Загнул он мастерски. С коленцами, с фиоритурами, с упоминанием чьей-то матери и святых угодников в одной синтаксической конструкции.

Плац замер.

И тогда с трибуны раздался хохот. Комдив Григоренко смеялся во весь голос, запрокинув голову, хлопая ладонью по перилам, — и вслед за ним засмеялись все: политотделец сдержанно, Олейников с явным облегчением, Плахов, штабные, оркестр, полк. Ржала тысяча человек! Цыган встал пунцовый до ушей.