и не актеры, а как будто все это было с тобой... Мелодии песен все еще угадывались в утреннем птичьем пении, а тело все еще парило где-то. И так хотелось кого-нибудь обнять, но только никого рядом не было. Только подушка. Иньюань обнял подушку, не желая расставаться со сладким сном. Но тут за дверью послышался шум и в комнату во­шел Мастер Ли.

Вы еще не одеты, простите.

Мастер Ли вышел. Иньюань быстро оделся и вы­шел за Мастером Ли.

У Мастера Ли сегодня было веселое настроение, и он предложил наследнику заняться медитацией во время ходьбы или медитацией шагания. Шаг тайци, прочистить колени скрученным шагом, руки. Иньюань старательно повторял за Масте­ром Ли каждый шаг. Со стороны было забавно наблюдать за тем, как они, словно гуси, важно вышагивают по дорожкам сада, вокруг деревьев. А закончили они медитацию весело, вприсядку прыгая и размахивая руками из стороны в сторо­ну. Иньюань со смехом повалился в траву. Мастер Ли присел рядом с ним.

В небе не было ни единого облачка, солнце про­глядывало сквозь листву брызгами-лучами. Пти­цы заходились в неистовом восторге, соревнуясь по громкости пения с гекконами. Плеск искусст­венного водопада был едва слышен из-за этого живого хора.

Иньюань тоже присел на траву рядом с Масте­ром Ли и тихим шепотом спросил:

Мастер Ли, а у тебя была женщина?

Возможно, в другой обстановке Мастер Ли про­сто бы улыбнулся. Мало ли что спросит этот непо­седа! Но сейчас у него было какое-то особое на­строение. А может, он увидел в Иньюане своего нерожденного сына. А может, просто душевной боли надо было выйти наружу, чтобы легче стало сердцу. Но только Мастер Ли почему-то решил рас­сказать свою историю.

Когда мне было пять или шесть лет, тогда, когда я только стал осознавать себя, мой отец умер. Моя мать была образованной женщиной, она лечила травами и иглами, но ей было трудно дать мне об­разование. Однажды к нам в дом пришел даосский мастер, он пришел, чтобы помочь моей матери. Он был высоким и худым, с черной длинной бородой, одет он был в длинные небесно-голубые одежды.

Его глаза были очень мудрыми. Он помогал и другим людям, и так же, как и моя мать, лечил больных. Он всегда помогал всем. Он давал ле­карства, травы, ставил иголки, делал прижигания. Поэтому все свое время я проводил с ним, наблю­дая за его занятиями. Я видел, как он вставал очень рано по утрам и выполнял свои практики. Он за­нимался энергетическими практиками, шагани­ем, каллиграфией, совершал множество ритуалов и церемоний, он делал много разных вещей.

В то время было не очень-то спокойно, впрочем, как и сейчас. Поэтому я начал заниматься с ним бо­евыми искусствами, практикуясь ежедневно утром и вечером. Он дал мне ощущение жизни, реальной жизни. Он был очень мудрым, всегда спокойным и полным самообладания, казалось, он улыбал­ся даже во сне. От него исходило живое тепло. Он часто рассказывал мне о даосском отшельнике по имени Дзиан Цзя, жившем во времена дина­стии Чжоу три тысячи лет назад, который помог людям спасти страну и оказался способным укре­пить их духовные силы. Он также рассказывал мне истории из жизни бессмертных и героев древности.

Когда мне было всего двенадцать лет, я ушел за ним в горы. В горах я встречал много мастеров и учился у них многие годы. И наконец я встре­тил своего мастера. Он не говорил слишком много. Как и моя мать, он тоже был доктором. Он действи­тельно был немногословен. Я наблюдал за тем, что он делает ежедневно. Монастырская жизнь очень проста. Когда вставало солнце, мы тоже вставали, читали нараспев древние священные тексты, со­вершали наши молитвы и выполняли ритуальные церемонии.

Мы убирали храм, мы медитировали, мы за­нимались практиками культивирования энергии. Жизнь иногда бывает очень простой, не правда ли? Иногда она очень проста. Но иногда она трудна, веришь мне?

После того как я встретил своего мастера, он направил меня к другим мастерам, они были раз­ными. Среди них были великие и знаменитые ма­стера, но они также не говорили много.

Мы просто проводили время вместе, проводили вместе жизнь. Мы чувствовали друг друга, наши сердца бились вместе, это была внутренняя связь. Все знания мы получали у природы. Мастера все­гда говорили, что Небеса и Земля прекрасны и нет нужды говорить об этом. Четыре сезона имеют очень ясную связь, и нет нужды это обсуждать. Это очень спокойная, очень мирная жизнь.

После того как я повстречал их, я решил про­вести полгода один в пещере, чтобы практиковать и медитировать. Это была очень благодатная и раз­меренная жизнь, которая успокоила мое сердце. Я проводил время с природой, у меня была полная духовная жизнь. Мы не нуждались ни в чем, все есть в природе и все находится в единстве.

В горном монастыре у меня было все - огромная библиотека, мой гуцинг[30], кисти и краски. Но глав­ное - мастера, которые меня окружали и давали мне возможность наблюдать за ними. Мои вибра­ции становились все выше и чище. И музыка помо­гала мне в этом. Даже возможность прикосновения к обычным людям и особенно женщинам стала пугать меня и понижала мои вибрации. Само при- косновение было равносильно смерти.

Однажды мне поручили пойти в город по делам монастыря. После долгого пребывания в горах го­род показался мне ужасным скоплением низких энергий. Я задыхался в нем. Тем не менее я посе­тил дом своей матери. Она была совсем слаба и, я думаю, даже не узнала меня, ведь прошло более двадцати лет. Увидев меня в монашеских одеж­дах, она протянула мне подношения и вновь заня­лась тем, что и делала, продолжая толочь в ступке какие-то корешки. Я долго сидел около нее, но она так и не заговорила со мной.

Я уже собирался было уходить. Но тут в дверях показалась знатная госпожа. Она поклонилась мне, затем моей матери. Моя мать отложила ступку, взя­ла с полочки лекарство и протянула ей. Госпожа дала матери несколько лянов серебра и вышла. Я не знаю, какая сила заставила меня идти за ней. Но только когда передо мной закрылись ворота ее дома, я осознал себя.

Я стоял перед ее домом, не в силах уйти, не в си­лах дышать, не в силах просто жить. Я не знаю, что случилось со мной. На следующий день она вышла из ворот. Я все так же стоял. Она поставила обычные подношения для монахов и хотела уйти, но я заговорил с ней.

Та женщина, у которой вы покупали вчера ле­карство, это - моя мать.

Вот как, - ответила она. - Увы, я опоздала, он умер.

Кто умер?

Мой муж.

-Правда?! Соболезную...

Да, он был очень болен и стар.

-Я знаю обряды, мне не надо денег.

-Да, я как раз вышла за священником.

Так я вошел в ее дом. Мужа похоронили в соот­ветствии со всеми обрядами и со всеми почестя­ми, она осталась довольна мной. Она надела траур. Но я не мог покинуть ее дом. И она не выгоняла меня. Я читал ей древние священные тексты. Она доверяла мне как монаху. Но я не владел собой. Од­нажды она застала меня за тем, что я рисовал ее портрет. Я подумал, что она выгонит меня за дер­зость. Но она сняла траурные одежды. А потом сняла все, что было на ней.

Что же ты застыл. Продолжай рисовать. Только я не хочу, чтобы на портрете я была в траурном платье.

Ия продолжал ее рисовать. В саду цвели желто­белые лилавади, кусты закрывали со всех сторон беседку. Она лежала на резной черного дерева ку­шетке, инкрустированной перламутром и драго­ценными камнями. А я, нищий монах, смотрел на нее и рисовал это божество, не смея и думать о своем счастье. Ведь что могло быть еще более прекрасным в этом мире! Так думал я.

Она думала иначе. Уже солнце стало клониться к закату. А мы так и сидели в этой беседке. Я на-

клонился, чтобы взять с пола упавшую кисть, и по­чувствовал, как что-то касается моей шеи. Я осо­знал каким-то внутренним чувством, что это ее губы. Я боялся поднять глаза, я боялся увидеть ее. Я боялся, что это всего лишь сон. Подняв глаза, я увидел ее ровный и красивый пупок. Он прикос­нулся к моему лицу. А дальше я ничего не помню. Вселенная изначальной глубиной своей распахну­лась передо мной.