Ещё бы знать, как эта слизь вырабатывается в организме гибрида. А выходит она наружу, скорее-всего, через поры кожи.

Но и это — не самое главное. Эти твари воспринимают себя, как конструктор, который можно разобрать и пересобрать заново из любых доступных биологических элементов. А мы для них — лишь поставщики запчастей — корм, как для нас свиньи на фермах.

Всё это, пока, — лишь мои предположения. Гипотеза. Но одно я знаю точно, если направить на гибрида источник света, то происходит фототоксическая реакция. Слизь окисляется и превращается в яд, а затем...

«Так! Достаточно! — останавливаю я сам себя. — Сейчас нам нужно тепло, источник электроэнергии, еда и оружие. Неплохо бы раздобыть несколько фонарей, так сказать для ближнего боя. Способ уже опробован и он — рабочий. А для этого необходимо обыскать всю станцию и сходить на взлётную полосу за выброшенными тюками и ящиками. Там много чего есть. И всё это предстоит провернуть до наступления темноты. Но, в приоритете, — электричество. Без него, мы — покойники».

Хрум, хрум, хрум.

Скрип снега заставляет меня сразу же нацепить очки и обернуться. Я вижу, как ко мне идёт Зорин. Он старается этого не показывать, но каждый шаг ему даётся с трудом. Одышка усилилась. Даже пробивается хрип. Как бы у него не начался отёк лёгких. В наших условиях это означает долгую и мучительную смерть. Проще застрелиться, чем подыхать, утопая в собственной жидкости.

Зорин останавливается рядом со мной. Если он сейчас начнёт кашлять, то дело — дрянь.

— Ты тут долго уже стоишь, — говорит он мне, заходя издалека.— Всё о той твари в стене мыслю гоняешь, верно?

Его голос сквозь маску на лице звучит глухо, с небольшим шипением, из-за сверхнизкой температуры воздуха.

— Да так, — неопределённо отвечаю я, — нужно было, кое о чём подумать.

— Пойдём в блок, — продолжает Зорин, — мы растопили печку, согреешься. Кореец гречневую кашу с тушёнкой сделал. Чай заварил. Чёрный. Крепкий. С сахаром.

Я отвечаю ему не сразу, понимая, что Зорин намеренно уходит от разговора со мной. А если мы вернёмся в кают-компанию, то, при остальных, он уже ничего мне не расскажет. Поэтому, как бы холодно мне не было, нужно дожимать его здесь. Другой возможности у меня не будет.

— Расскажи мне про них, — говорю я Зорину в лоб, кивнув с сторону ямы, где чадят тела. — Про этих тварей. Что ты о них знаешь? Что вообще здесь происходит?

Зорин, медленно, поворачивает голову. Смотрит на меня, и в его взгляде я увидел нечто такое, что меня сразу же насторожило.

— Что ты имеешь ввиду? — переспрашивает он меня.

Его голос прозвучал слишком ровно. Неестественно.

— Всё! — злюсь я. — С самого начала. Зачем ты здесь? Какое у тебя задание? Что знают о том, что здесь произошло на Большой земле? Ведь не просто же так ты захватил с собой автомат и пистолет!

Зорин молчит. На нас, неожиданно, налетает порыв ледяного ветра и взметает вокруг нас снежное крошево. Поток уносится прочь и снова воцаряется тишина.

— Если ты дал подписку о неразглашении, — добавляю я, — то сейчас, самое время положить на неё хрен! В чём смысл, что-то от меня скрывать, если никто из нас не выживет?!

Зорин тяжело вздыхает. Я догадываюсь, что он борется с самим собой.

— Это был эксперимент, — наконец, негромко произносит Зорин, тоже, как и я, глядя вдаль. — Секретный эксперимент. Наша космическая программа. Полёт на Марс и дальше, намного дальше… — Зорин понижает голос, будто нас, здесь, кто-то сможет подслушать. — Ты же понимаешь, о чём я тебе говорю?

Я киваю.

— Пилотируемые исследования за пределами солнечной системы и колонизация других планет, — вворачиваю я, — так?

— Да, — отвечает Зорин, — они хотели раздвинуть возможности человеческого организма за грань возможного, чтобы подготовить людей к сверхдолгим миссиям и к экстремальным условиям глубокого космоса. К выживанию там, где выжить невозможно, когда ты летишь на космическом корабле с ядерной силовой установкой. В условиях постоянного облучения экипажа ионизирующим излучением.

— И, как? — цежу я. — Получилось?

— Там… — Зорин замолкает, будто слова застряли у него в глотке, — на Большой земле, ещё точно не знают. Поэтому сюда и послали меня. На разведку.

— Не знают? — удивляюсь я. — Как это так? На «Восточной» проводили секретный эксперимент, без возможности обмена информацией с Москвой?

— Не будь дураком, Док! — злится Зорин. — Ты же не думаешь, что они бы стали передавать такую информацию по радиоэфиру, путь даже и по закрытому каналу связи шифровкой?

Он внимательно смотрит на меня, а затем продолжает:

— С той стороны, — Зорин смотрит на столб с указателями до других станций, который находится от нас в метрах с тридцати, и я сразу же подумал об американской антарктической станции «Амундсен-Скотт», — тоже не дремлют. Постоянно слушают и смотрят через спутники, что здесь происходит. Не мы одним хотим завоевать дальний космос! Это — не считая чисто военного применения того, что здесь нашли!

Я стараюсь не пропустить ни единого слова Зорина. А он, явно хочет выговориться.

— Тот странный блок, — Зорин кивает в сторону «бублика», который возвышается над остальными строениями, — это — имитация космического модуля. Полностью автономная био-лаборатория, без возможности несанкционированного выхода наружу.

— Там, кто-то был? — спрашиваю я.

— Да, — кивает Зорин, — даже я не знаю, кто именно и сколько человек. Но, думаю, только один исследователь, чтобы минимизировать ущерб в случае, если, что-то, пошло бы не так.

— Что именно могло пойти не так? — уточняю я.

Зорин внимательно смотрит на меня. Он тоже уже замерз. На маске, вокруг области носа и рта образовалась корка льда, а глаз почти не видно из-за налипшего снега.

— Перед вылетом мне дали прочитать один документ, — быстро говорит он мне, — краткую выдержку того, чем тут занимались, чтобы ввести в курс дела. Ты же понимаешь, на сколько секретная информация в нём была?

— Понимаю, — отвечаю я, — дальше меня это не уйдёт. Можешь не сомневаться! А я слов на ветер не бросаю!

— Знаю! — отмахивается Зорин. — Особенно после того, что ты там учудил, — и он скашивает глаза в сторону кают-компании.

Я слушаю его, а сам думаю:

«Либо он действительно решил мне всё рассказать. Всё-таки я — врач, и уже сталкивался с инфекциями. Зорин об этом отлично знает. Или же он ведёт свою игру и хочет использовать меня, но, только до тех пор, пока ему это выгодно. Нужно держать с ним ухо востро! И даже подыграть».

— Ну… и?.. — я разыгрываю неподдельный интерес. — Что было в том документе?

Зорин выдерживает паузу. Почти театральную, и, наконец, говорит мне дальше:

— В подлёдном озере нашли микроорганизм. Какой-то древний вид тихоходки. Ну, типа этого. Я же не биолог. А ты лучше меня знаешь про её невероятные способности к выживанию.

— Да, — отвечаю я, почему-то совершенно не удивившись этой находке, — ей не страшны экстремальные температуры, радиация, отсутствие воды и яды. Её можно сварить в кипятке. Заморозить в жидком азоте или опустить на дно Марианской впадины, и она не умрёт. Она даже перенесёт путешествие в открытом космосе. А ещё, при неблагоприятных условиях, тихоходки умеют впадать в криптобиоз. Почти полностью останавливать свой метаболизм. Для этого они избавляются от большей части своей жидкости. Как бы сами себя высушивают и «засыпают» в ожидании лучших времён. А это ожидание может длиться годами, если не десятилетиями. Чем тебе не анабиоз?

— Главного ты не сказал, — Зорин усмехается, но это получается у него вымученно, — в чём главный секрет их «бессмертия»?

— Тихоходка может самовосстанавливаться, — поясняю я, — например, если её облучили повышенной дозой радиации, то она «починит» свою ДНК, а в случае, если повреждение слишком сильное, то она пересоберёт себя заново из оставшихся клеток. Проще говоря, создаст свою копию из того, что было под рукой. И это, — даже не регенерация, а молекулярный ремонт организма в реальном времени.