Удар следует за ударом. Теперь мы друг другу не мешаем и можем бить тварь, вкладываясь по полной.

Кимчи продолжает светить фонариком на существо, и я, как бы вижу эту жуткую картину со стороны.

Удар! Ещё удар!

Раздается хруст. Затем чавкающий звук и мою КАЭшку пятнает слизь, вперемешку с жижей, от которой несет гнилостно-сладковатым запахом разложения.

Существо дёргается. Каждый раз рычит при новом ударе, и всё ещё пытается встать, хотя оно и явно ослабело.

Щупальца топорщатся во все стороны, как волосы на голове, и мы продолжаем его добивать, а оно, не умирает!

— Почему оно не дохнет?! — едва ли не визжит Валера. — Как нам его убить?!

Я молчу. Я и сам не знаю ответа на этот вопрос. Внезапно у меня в голове зарождается одна страшная мысль, от которой мне становится не по себе. Даже с учетом того, что передо мной находится враг. Существо, которое потеряло всё человеческое, но сотворить с ним такое... Для этого нужно особое мужество. Вот только, кто это сделает, если не я?

Я поднимаю табурет прямо над харей гибрида, сиденьем вниз, намереваясь с размаху опустить его на башку этого монстра. И бить, бить, бить, пока я не размозжу ему череп, как после мощного удара кувалдой.

Тварь, точно прочитав мою мысль, чуть поворачивает башку. Вперивается в меня провалом своих глазниц и, внезапно, вытягивают в мою сторону руки, как бы прося меня сделать это.

«Он догадался, что я задумал? В нём ещё осталось, что-то от человека? Да или нет?»

Кто знает? Хотя оно не откинулось после выстрела в голову, может быть оно сдохнет, если разорвать связь мозга с позвоночником, как я это сделал, выключив первого гибрида, вогнав ему нож в основание черепа.

Вдох — выдох.

Я готов!

— Поберегись! — кричу я, и сам превращаюсь в сжатую пружину.

Зорин явно понял, что я задумал, и отходит в сторону, чтобы освободить мне место для маневра.

Я уже готовлюсь нанести удар, пока мои мышцы не свело судорогой от напряжения, как, до моего слуха, из угла помещения, доносится стон. Поворачиваюсь на звук и слышу, как там, раздаётся:

Чирк, чирк, чирк.

Появляется огонёк от зажигалки.

Он разгорается, и я вижу, что на полу лежит Павел, о котором мы, как-то позабыли в суматохе схватки.

Он держится за живот, а под ним уже разлилась целая лужа крови.

Павел всё это время был явно без сознания, и только сейчас пришел в себя, чтобы...

Наши с ним глаза встречаются. Затем он переводит взгляд на тварь, которую мы никак не можем добить.

Павел переворачивается. Ползет к нам бочком, держа в руке зажигалку, толкая перед собой керосинку, и оставляя за собой кровавый след. И я понимаю, что он задумал.

Ребята тоже смотрят на него. Валера было бросается ему на помощь, но Павел останавливает его окриком:

— Назад! Все назад!

Ребята опешивают.

— Ты, чего? — неуверенно спрашивает Валера.

Павел ему ничего не отвечает. Только подползает к твари, и, не обращая внимания на тянущиеся к нему щупальца, быстро переворачивает керосинку. Откручивает пробку, и выливает горючее на гибрида и на себя.

В этой модели помещается литра два керосина, не меньше. Достаточно, чтобы умереть от болевого шока из-за ожогов, но слишком мало, что чтобы сжечь плоть до костей.

Всё это действо происходит в абсолютной тишине, которую, внезапно, прорывает хриплый голос Павла:

— Мотайте отсюда! Живо! Я не стану одним из них!

С этими словами Павел, быстро, чтобы, видимо, не дать себе времени на раздумья, а нам на действия, подносит зажигалку к разлитой горючке и поджигает себя и тварь.

Керосин воспламеняется с тихим хлопком. Вверх взметается пламя, и помещение заполняет вопль ярости и боли.

Это кричит гибрид. Он колотит руками и ногами по полу, как припадочный. Щупальца дрожат. Лезут во все стороны. Слизь обугливается, а кожа под ней покрывается волдырями, которые сразу же лопаются.

И, при всём этом, тварь пытается встать, будто она сейчас не сгорает заживо!

— Уходите! — орёт нам Павел прямо из огня. — Я его задержу!

Он хватает гибрида и вдавливает его в пол, пылая вместе с ним, как еретик на костре в средние века, только дико и надрывно крича, пока его вопль не обрывается.

Мы, сбившись в кучу, все в месте, отходим к выходу. Никто ничего не говорит. Только смотрим, как наш друг спасает нас ценой своей жизни, и ничего не можем с этим поделать.

«Круг замкнулся, — думаю я, — с чего начали, к тому и пришли. Помните того полярника перед приземлением, который сжёг себя заживо, перед этим убив одного из своих? Павел тоже решил принять мученическую смерть, только бы не превратиться в тварь, которая потом будет охотиться на твоих друзей».

По помещению распространяется тошнотворный смрад обгоревшей плоти. Гибрид уже не пытается встать. Даже не шевелится. Он просто горит и чадит удушливым едким дымом.

Но эта видимость смерти может быть обманчивой. Керосина недостаточно, чтобы убить тварь до конца. Нам потребуется больше топлива! И, чтобы спалить гибрида, нам придется выйти наружу, иначе, вместе с ним, мы сожжём и кают-компанию.

— Валера, Кимчи, — тихо говорю я, — дуйте к Бате и тащите сюда брезент! Нужно будет сбить пламя, чтобы не сжечь блок, а потом мы завернём в него трупы. Заодно узнаете, что у них там. Только быстро! Одна нога здесь, а другая там!

Парень и корец не заставляют меня дважды повторять приказ.

Они уходят, и я уже хочу задать Зорину вопрос: «Что за херня здесь происходит?», как слышу, как позади меня раздаются тяжёлые шаги.

Я поворачиваю голову и вижу, как к нам, вместе с Кимчи и Валерой, подходят Батя и Дед.

Батя уже успел, где-то раздобыть красный пожарный топор, а Дед не расстается со своей дубинкой.

— Какого хера?! – взрываюсь я. — Вы где должны быть сейчас?!

— Остынь! — Батя поднимает руку. — Твари ушли! Понимаешь?! Все разом! Как только... — он кивает в сторону заколоченного окна.

Я смотрю на него и вижу, как сквозь заложенное одеждой оконце, едва-едва пробивается тусклый солнечный свет. Наступил рассвет — наше неожиданное спасение. Значит, моя догадка подтвердилась, и эти твари не выносят ярких источников освещения. Это может нам пригодиться, если мы хотим выжить.

Прислушиваюсь к звукам снаружи и меня оглушает тишина. Ни свиста ветра, ни скрежета когтей по обшивке, ни утробного рычания. Мёртвая зона, как будто весь остальной мир вымер, и мы в нём остались совершенно одни.

Я отвожу взгляд и пристально смотрю на тело Павла. Своей жизнью он купил нам время, а ещё он решил до конца остаться человеком, а не стать одним из существ.

Интересно, буду ли я способен на такой поступок?

В этот момент у меня внутри, будто что-то разрывается. Я ощущаю во рту привкус крови вперемешку с желчью. Хочется блевануть, а за грудиной разливается вяжущая боль. Накатывает дикая слабость, и меня ощутимо пошатывает.

Не подаю вида, что мне поплохело. На сердце я никогда не жаловался.

Только снимаю очки, и делаю вид, что они запотели. Быстро протираю их от наледи перчаткой. Снова надеваю и... Что-то не так. Внезапно, я стал видеть в них значительно хуже. Всё стало размытым, без фокусировки. Я, по привычке, щурюсь, а потом, чуть приподнимаю очки, осматриваюсь, и отмечаю про себя, что я неплохо вижу и без них.

Меня снова обдает жидким холодом. Сердце колотится, как сумасшедшее, и я гоню от себя прочь только одну мысль:

«У меня восстановилось зрение? Как это вообще возможно?!»

Ответ один — регенерация!

От этой догадки меня бросает в дрожь. Чтобы не спалиться, я опускаю очки, и, пусть в них и хреново видно, другого выхода у меня нет. Нужно продолжать быть самим собой.

И, что самое интересное, подобный эффект внезапного восстановления мог проявиться и у остальных. Вот только никто не подал вида, чтобы не оказаться по другую сторону баррикад.

— Дед, Валера, Кимчи, — приказываю я, как ни в чем не бывало, — уложите Павла и эту тварь в брезент и тащите их к двери, только внимательно и осторожно! Возьмите, что-нибудь, чтобы не дотрагиваться до них руками!