— А сидеть тут и ждать, пока он замёрзнет насмерть, лучше?! — Батя делает ко мне шаг, и я вижу лихорадочный блеск в его глазах. — Он — наш товарищ! Мы не имеем права его бросать!

— Бросать?! — во мне закипает лютая ярость. — А бросить туда нас?! Ты хочешь, чтобы мы все погибли?! Чтобы вместо одного пропавшего стало шестеро?! Ты сам видел, что эти существа делают с людьми! Ты сам видел, как они регенерируют! Как вытягивают жизнь и используют тела, чтобы себя починить! Если Евген сейчас снаружи, то он, может быть, уже не человек! Может быть, он уже стал одним из них! И, если мы пойдём его искать, то просто подарим этой заразе ещё несколько новых носителей!

— А если бы снаружи был ты? — кидает мне Батя. — Что бы ты тогда напел, а? Тоже бы говорил нам о том, что шансов на спасение нет, да?

— Я бы... сказал тебе... — мои слова звучат, как удары пудовых кулаков слева и справа, — что сейчас, о живых нужно думать, а не вести себя, как последняя истеричка!

Последнее слово лупит Батю не хуже кнута.

Хлестко. Наотмашь. С оттягом. На то и был мой расчет.

В кают-компании повисает тишина. Такая плотная, что слышно, как где-то в глубине блока щёлкает остывающий на морозе металл.

Все молчат. Тяжело дышат, выпуская облачки пара. Переваривают то, что я сейчас сказал.

За всё время нашей с Батей перебранки, Зорин не обронил ни слова. Уверен, он уже внимательно проанализировал, что произошло, и решил не вмешиваться, чтобы не провоцировать Батю.

Как-никак, он здесь человек пришлый, а вот с КВС мы уже собаку съели.

Пауза затягивается. Никто не хочет брать на себя ответственность кроме меня.

Время работает против нас. Нам нужно, как-то здесь обустроиться. Согреться. Поесть. Приготовиться к бою с гибридами. Эти твари, что-то затаились. Интересно, почему?

Но если я сейчас надавлю на Батю, то это его только обозлит. Он сам должен понять, что выход наружу означает смерть.

И это осознают и остальные.

Валера весь съёжился, будто он захотел стать меньше и незаметнее, чтобы его никуда не припахали.

Павел переминается с ноги на ногу, то и дело бросая взгляд на вход, будто надеется, что Евген, вот-вот, сам постучится в дверь, и никому не придётся выбираться на жуткий холод, на территорию, где обитают гибриды.

Первым молчание нарушает Дед.

Он говорит тихо, но в мёртвой тишине кают-компании его голос звучит, как скрежет ржавого механизма:

— Следов взлома нет. Верно? Никто не врывался сюда, пока мы были заняты той тварью. Правильно?

Валера быстро-быстро кивает:

— Да! Дверь была закрыта! Мы сами её подпёрли мебелью! Окна тоже заколочены. Все доски на месте. Я сам все проверил!

Валера тараторит, словно выстраивает защиту, и хочет убедить и себя и Батю, что делать снаружи нечего.

— Значит, он ушёл сам, — подводит итог Дед, — или же его утащили так, что мы этого не заметили.

— Незаметно утащили?! — Батя поворачивается к Деду. — Это, как, так?! Эти твари, что, как-то разобрали баррикаду? Открыли дверь. Прокрались сюда и вытащили Евгена из спальника? А потом, также незаметно ушли отсюда, и ещё умудрились восстановить завал у входа?

— А хрен его знает! — злится Дед. — Что ты хочешь от меня услышать? Я знаю тоже, что и ты!

Зорин, который до этого стоял чуть в стороне, внимательно наблюдая за всеми, наконец, вмешивается в наш разговор. Его голос звучит холодно и ровно, будто он рассуждает о погоде:

— Пока мы добивали ту тварь, здесь стоял такой шум и грохот от выстрелов, что тут могло произойти всё, что угодно. Сюда мог проникнуть гибрид, — новый вид, которого мы ещё не видели. Или же Евген, действительно сам ушел из блока.

— Сам?! — не сдаётся Батя. – Он же лежал без сознания! Только пульс был!

— Пульс мог быть и обманкой, — добавляю я.

— Что ты хочешь этим сказать? — Батя зло сверлит меня глазами.

— Мы не знаем, как эта зараза действует, — продолжаю я. — Может быть она маскируется. Имитирует видимость жизни. Даже нормальности, с нашей точки зрения, чтобы не раскрыть себя раньше времени и, таким образом, инфицировать, как можно больше человек, находясь в нашем социуме. Идеальная маскировка! Мы видим только последствия!

Батя смотрит на меня так, будто я, только что, ударил его ножом в спину.

— Ты хочешь сказать, что мы... — Батя, на мгновение, замолкает, а потом продолжает: — Кто-то из нас, уже один из них? Из этих существ снаружи?

— Как вариант, да, — я киваю. — Без исследований и взятия анализов, я ничего не могу точно сказать!

Я намеренно гну свою линию и, сказав это, тем самым заронил зерна сомнений в головы ребят. Они будут настороже, а мой следующий ход — вскрытие убитого нами гибрида и донора, уже не вызовет лишних вопросов.

— И, что ты предлагаешь? — спрашивает меня Батя уже спокойным голосом.

Мой план сработал. Я переключил его внимание, вот только... Я до конца не уверен, почему Батя так рьяно рвался выйти из кают–компании. Только ли для того, чтобы спасти Евгена? Или же, чтобы выманить нас наружу и подставить под атаку гибридов? Всё может быть. Гарантий нет. Хуже всего, если мы начнем подозревать друг друга. Хотя я и уверен в том, что мы все заражены. В той, или иной степени. Может быть, даже у кого-то из нас есть иммунитет или же устойчивость к этой заразе. Вопрос лишь в том, кто из нас ещё человек, а кто уже тварь, которая им притворяется?

— Я предлагаю, — я делаю глубокий вдох, — работать по плану. Сперва нам нужно связать существо в том помещении, — я показываю на проём, — брезент с носилок, как раз подойдет. Пока я, Зорин и Кимчи это сделают, остальные распределят припасы и сообразят, чего-нибудь пожрать. Чтобы выжить, нам, на первое время, нужно тепло и еда. Батя, — я это подчёркиваю, — ты остаешься здесь за старшего. А потом, — я делаю глубокий вдох, — я произведу вскрытие тварей, чтобы, хоть примерно понять, с чем мы здесь столкнулись.

— А разве, ты этого ещё не понял? — неожиданно спрашивает меня Дед, и в его голосе явно сквозит недоверие.

— Нет, — жёстко отвечаю я. — Не понял, но я это выясню, — я выдерживаю паузу, — любой ценой! А затем, — добавляю я, — мы выйдем наружу. Хотим мы этого или нет, нам придётся это сделать, чтобы запустить дизели. Дело за тобой, — я, с вызовом, смотрю на Деда, — справишься?

— Справлюсь, вашими молитвами, — отвечает мне здоровяк.

— А затем, — я перевожу взгляд на Валеру, — ты включишь радиостанцию и свяжешься с «Южной».

— И, что им мне передать? — спрашивает меня Валек.

— То, что я скажу! — нагоняю я тумана.

Я обвожу ребят взглядом и пересекаюсь с Зориным. В его глазах я читаю:

«А ты умеешь командовать!»

«А то! — мысленно присвистываю я. — Афган даром не прошёл. Уж поверьте, мне есть, что рассказать о моём пребывании «за речкой».

— Вопросы ещё есть? — спрашиваю я.

Все снова молчат. Только Дед легонько постукивает дубинкой по полу.

Тук-тук-тук...

И это отдаётся у меня в ушах, как обратный отсчёт времени.

В этот момент, где-то снаружи, за толстыми стенами кают-компании раздаётся характерный звук. Словно кто-то провёл железом по металлической обшивке.

Все замирают. Даже дыхание у нас становится тише, будто мы боимся, что нас услышат. Там, в кромешной тьме ночи, которая никак не закончится.

Я прислушиваюсь к звукам извне. Ничего. Только ледяное дыхание Антарктиды и протяжные завывания ветра.

— Видимо, показалось, — говорю я, — и...

Внезапно, с той стороны раздаётся скрежет, как если бы провести острым предметом по куску жести.

Звук перемешается левее, и уже раздаётся на уровне живота, отчего у меня складывается ощущение, что тварь обходит кают-компанию по кругу, как упырь, царапая когтями блок, где мы и притаились.

Валера тихо матерится и прижимается спиной к стеллажу, будто хочет в нём раствориться.

Павел судорожно, сквозь маску, хватает ртом воздух, словно ему не хватает кислорода, и, зачем-то, начинает размахивать перед собой керосинкой туда-сюда, словно опасаясь, что тварь уже внутри.