Что бы это значило?

Мне всё ещё кажется, что донор смотрит на меня немигающим зрачком глаза, почти вытекшим из глазницы его разбитого и чудовищно деформированного черепа.

И я бы сейчас многое отдал бы, чтобы узнать, тварь, у которой я перерезал позвонок и нервные окончания, это — первоначальная версия этих существ? Так сказать, сборка номер один? Пробная версия? Или же мы застали момент финального обращения человека в гибрида, и он просто не довел его до конца, прежде, чем стать одним из тех монстров, которые гнались за нами по ледовому полю?

Приглядевшись, я замечаю, как вдоль сухожилий, вросших в дерево обшивки, перекатываются плотные жгуты. Какая-то густая тягучая жижа, будто застывающий клей.

Она движется равномерно, с паузами, словно её, кто-то снаружи толкает по этим живым трубкам. В местах, где плоть срослась с древесиной, видны белёсые наросты. Точно такие же рубцы, какие бывают на коже после сильных ожогов или глубоких порезов.

Только тут они не заживляют рану, а намертво скрепляют тело со стеной. И от этой мысли, будто человека не просто изуродовали, а сделали частью обшивки, как некую корневую систему, и меня внутри всё холодеет.

В нос ударяет сладковатый запах разложения, и я, непроизвольно, задерживаю дыхание, и прикрываю рот и нос руками в перчатках, чтобы не дышать этим, как мне кажется, отравленным воздухом.

«Нужно провести вскрытие. — думаю я, — и гибрида и этой «грибницы». А пока...»

Ход моих мыслей нарушает голос Зорина, который встал напротив меня:

— Как ты думаешь, что это такое?

— Тебе виднее! — отвечаю я. И я решаю бросить карты на стол. — Ты же не думаешь, что я поверю, что там, — я скашиваю глаза сторону, как бы намекая на Большую землю, — не знают, что здесь произошло, и отправили тебя сюда прогуляться с автоматом?

Зорин смеривает меня тяжелым взглядом. Он продолжает сжимать в руке укорот, и я бы не дал стопроцентной гарантии, что у него не осталось ещё одного, припасённого «на всякий случай» магазина с патронами.

Наконец, он мне отвечает:

— Потом обговорим! — он кивает в сторону Ильи, который сидит, как истукан. Затем, снова переводит взгляд на «донора». Рассматривает его, как экспонат в музее, или образчик урода из кунсткамеры в Ленинграде.

— Занятная штуковина! — Зорин делает шаг к стене, словно хочет рассмотреть ЭТО во всех деталях. — А ты не думал… — продолжает он, но не успевает договорить, как из-за стены доносятся чертыхания, мат и встревоженный голос Бати.

Слова я не успел разобрать, как в проём влетает Кимчи с горящей керосиновой лампой в руке. Он выглядит так, будто он пробежал марафон.

Кореец тяжело дышит. Жадно хватает ртом воздух, и, наконец, выпаливает:

— Евген пропал! Как сквозь землю провалился!

— Чего?! — удивляюсь я. — Как это, пропал?

— Не знаю! — вскрикивает Кимчи. — Он лежал на носилках у стены. Был прикрыт одеждой, чтобы не замёрз, и мы сразу не заметили, что там никого нет!

— Пошли! — говорю я Зорину. — Ты остаёшься здесь и следишь за дохляком! — приказываю я корейцу. — Если он шевельнётся, сразу зовешь нас! Ничего сам не предпринимай! И… — я решаю, говорить это или нет Кимчи, наконец, тихо, почти шепотом, скосив глаза в сторону, добавляю: — Следи за Ильёй! Внимательно следи! Ты меня понял?

Кореец мне кивает, и сжимает ствол ружья, которое превратилось в дубину.

Я, вместе с Зориным, выхожу из помещения, и затылком ощущаю, как тварь на стене буравит меня взглядом, притворяясь мёртвой, чтобы убить живых…

Глава 24. Выход внутри

Свет моего фонарика мечется по стенам кают-компании. Туда-сюда. Туда-сюда. Как загнанный в клетку зверь.

Мы с Зориным идём на мерцающий огонёк, который виднеется за углом проёма, с правой стороны помещения.

Так горят «керосинки». Видимо ребята их обнаружили, пока искали, чем связать убитого, точнее, обездвиженного нами гибрида.

Кают-компания давит на нас со всех сторон. Стены будто сжимаются, и я ощущаю себя, как селёдка в консервной банке.

В воздухе висит запах, чего-то сладковато-кислого. Муторного, как вонь от протухшего мяса, будто сама станция дышит разложением. Хочется блевануть, вот только для этого придётся снять маску, а это — верный путь, чтобы застудить себе лёгкие.

Ещё несколько шагов и мы на месте. Ребята стоят у стены и смотрят на носилки, в которых мы оставили Евгена.

Валера и Павел держат в руках «керосинки». Дед и Батя разговаривают друг с другом на повышенных тонах, но они разом затыкаются, едва увидев нас с Зориным.

Интересно, почему? Что за странная реакция?

Я, не говоря никому ни слова, сажусь на корточки рядом с носилками. Быстро пробегаю по ним взглядом и приподнимаю полог брезента.

Подсвечиваю себе фонариком. Евген, действительно исчез. Причём, нет ни следов борьбы, ни крови, ни слизи от гибридов, вообще ничего, чтобы указывало на то, что на него напали.

Только одежда, наспех засунутая под спальник, в котором мы его сюда притащили. Сам же Евген, как в воду канул!

Я поднимаюсь. Окидываю взглядом притихших ребят, и спрашиваю у них, совершенно невпопад, чтобы сломать эту стену молчания:

— Кстати, вы нашли, чем нам связать ту тварь? — я киваю в сторону помещения, откуда мы пришли с Зориным.

— А ты нашёл? — внезапно выдаёт Батя.

— Да, нашел, чего? — неожиданно вторит ему Павел, больше напоминая болванчика, и я сразу же вспоминаю ту ситуацию в кабине самолёта, после авиакатастрофы, когда мы их обнаружили. Тогда они тоже вели себя, более, чем странно. Действуя, точно единый организм.

«Единый организм…» — эхом проносится у меня в мозгу. И я закидываю эту догадку в самый отдалённый закоулок моего разума, чтобы извлечь её оттуда, когда настанет подходящее время.

Я пропускаю эти вопросы мимо ушей, и перевожу взгляд на Валеру, как бы мысленно ему говоря: «Ну, рассказывай!»

Он вздрагивает, и тут же истерит, едва не срываясь на крик:

— Когда мы уходили, он был там! Честное слово! На носилках! Мы его оставили у дальней стены. Прикрыли одеждой, чтобы не замёрз! Пока мы… Пока мы разбирались с той тварью… — Валера смотрит в проём, — думаю, это и случилось с Евгеном! Потом мы вернулись. Я искал верёвку. Нашел керосинки. Зажег одну из них. Прошел мимо. Думаю, дай гляну на Евгена, как он там? Не замёрз ли? Мне только показалось, что носилки стоят немного не так, как мы их оставили. Подальше от стены и, как-то криво, и брезент был откинут. Решил проверить. Посмотрел, а Евгена-то, нет в спальнике! Только одежда под лежит, будто он сам её покидал и ушёл!

Павел стоит рядом и кивает:

— Правда! Мы же не слышали ни звука! Ни шагов, ни скрипа! Ничего! Будто он… испарился!

Дед молча опирается на свою дубинку, к которой прилипли ошмётки плоти гибрида и несколько лоскутов его одежды.

Я чувствую, что он хочет, мне что-то сказать, но не решается. Только бросил на меня быстрый взгляд, а потом посмотрел на Батю, будто они заранее, о чём-то сговорились.

И я, примерно, понимаю, о чём они спорили.

— Дверь, окна проверяли? — быстро спрашиваю я.

— Проверяли! — цедит Дед. — Ничего! Всё забито и заколочено! Никто сюда не заходил!

— Но, Евгена-то нет! — парирую я. — А его одежда здесь! Вряд ли гибрид, если бы он сюда пролез, стал бы ждать, пока он её снимет.

— Ты хочешь сказать… — взрывается Батя, — что он сам разделся и вышел наружу?!

— Я допускаю такой вариант, — отвечаю я.

— Прошел сквозь стену? — добавляет Валера. — Это же — невозможно!

Но и здесь он нигде не мог спрятаться! – злюсь я.

— Значит, надо его искать! — взрывается Батя. — Немедленно! Если он там, — Батя скашивает глаза в сторону забаррикадированного выхода, — то при такой температуре он долго не протянет! Мы должны выйти и прочесать территорию вокруг станции! Сейчас же!

— Если он вышел наружу, — я почти говорю по слогам, чтобы до Бати дошло, — то он бы уже замёрз! Ни один человек не протянет при такой температуре без одежды дольше трех минут!